Май 23rd, 2014



О тех, кто носит «дом» с собой

23.05.2014

Темно-синяя «Газель» с огненным фениксом на крыле притормаживает на задворках Курского вокзала. Машину сразу же обступают люди с потемневшими лицами, в изношенной одежде, от которой исходит резкий запах. Наверное, так и пахнет бедность — пронзительно кисло; перекрывая «посторонние» запахи, врывается в ноздри, будто хочет оставить свой дух навсегда.

Мои спутницы — социальные работницы Наташа и Оля. Молодые, красивые женщины, одетые в форменные сине-желтые куртки. Врачей, которых я предполагала увидеть, не было — как выяснилось, их постепенно сокращают за ненужностью, потому что максимум медицинской помощи, на которую могут рассчитывать бездомные в «Газели», — наложение повязки или йод-зеленка, а с этим может справиться и соцработник. Нужна срочная медпомощь — вызывают «скорую». В их обязанности лечение не входит.

Женщины работают в мобильной бригаде «Социальный патруль» сравнительно недавно, Наташа — пять лет, Оля — два года. Навидались всякого — от полуживых бомжей до вполне адекватных — например, тех, кто сейчас вьется вокруг «Газели».

— Они знают, в какое время приезжает машина, и подтягиваются, — говорит Оля. — Заполняют на месте анкету — кто, откуда, как очутился на улице… Потом мы их развозим по точкам — кому-то надо просто помыться, пройти санобработку или переночевать, кому-то требуется юридическая помощь — восстановить документы, например. Москвичи могут жить в наших центрах до года, пока решаются их проблемы, иногородние — месяц. Берем всех, за исключением совсем уж пьяных. Но в зимнее время и это ограничение снимается.

Бригада ездит по городу круглосуточно — 30 «Газелей», плюс пять пунктов обогрева — автобусы, рассчитанные на 90 мест, около метро «Белорусская», «Киевская», «Комсомольская», «Павелецкая» и «Курская», где мы стоим сейчас.

По раскисшей земле, переваливаясь, подходит старик: «Возьмете? Хоть на край света с вами поеду».

— Когда мылись последний раз? — деловито спрашивает Наташа. — Откуда вы? Давно в Москве?

— Я откуда? Из-под земли. Из деревни в Тамбовской области. В Москве с 65-го года. Училище закончил. Работа была. Потом посадили, — старик отрывисто роняет фразы. — Потом еще сидел и еще.

— Домой не хотите вернуться?

— Домой? Нет. Я восьмой в семье, там своих хватает.

Женщины предлагают поехать с нами на ночлег в социальную гостиницу, но старик, соглашавшийся было, вдруг отказывается: «Пойду в 14-ю больницу переночую, там у меня кент живет, такой же…» Никто не уговаривает его.

Я в недоумении — только же ведь рвался ехать… Оля с Наташей объясняют: случаи отказа не редки, но соцработники не имеют права насильно увозить бомжей, главный принцип — добровольность. Как правило, отказываются либо бродяги — те, кто просто не может жить в четырех стенах, либо те, кто деградировал настолько, что даже не способен вспомнить своего имени.

Спрашиваю женщин, как они относятся к своим подопечным — сугубо профессионально, отключив личные чувства, или все же эмоции при каждодневном столкновении с картиной разрушения личности берут верх? Наташа, не задумываясь, выбирает первое.

— У нас были не один раз случаи симуляции. Заберешь такого, стонущего, который на все согласен, привозишь в центр социальной адаптации, уже специалисты готовы с ним работать. А он на следующий же день откланяется — всем спасибо, пошел пить дальше. Поэтому нельзя поддаваться эмоциям. Иногда даже нужно быть жестким. Я помню женщину, которая долгое время жила на Ярославском вокзале, у нее были трофические язвы на ногах, и каждый раз она нас просила ее перебинтовать, но ехать отказывалась.
В конце концов, ей фельдшер сказал: «Еще месяц, и ты останешься без ног». Недели не прошло, как она согласилась на нашу помощь, уехала в другой город, потом оттуда звонила, благодарила.

На продуваемых всеми ветрами задворках вокзала появляются два новых персонажа — отец и сын, Борис и Анатолий Фроловы. Постоянные «клиенты». Сегодня им повезло, ночевали в подъезде, и жильцы не возражали, только попросили «не пакостить».

— Если бы не соцпатруль, мы бы уже подохли, — намеренно громко заявляет Борис. — Потому что пьем постоянно.

— А если не пить? — спрашиваю.

— Нет. Это как анестезия, понимаете? — он смотрит в упор и говорит тоном человека, объясняющего очевидную вещь.

Понимаю. «Анестезия» продается в двух шагах отсюда, дешевая и самопальная, специально для местного контингента.

Как только Наташа с Олей отходят, Борис манит меня пальцем:

— Вы ведь для газеты пишете? Так напишите — все бомжи, которых находят, пьяны так или иначе. Поверьте, я уже больше 40 лет живу на улице и знаю. Пьют абсолютно все. Не будет «спиртовой» бабки — не будет меня. Проблема в том, что нас никуда в таком состоянии не берут, и это плохо, потому что мы такие же больные бываем и нуждаемся в помощи. Надо отвести под таких людей вытрезвители в социальных учреждениях. Но принимать всех! — Борис задирает штанину и показывает забинтованные щиколотки. — Видите? У меня язвы никак не зарастут, дыры уже до костей, но если от меня будет пахнуть водкой, меня никакая больница не примет.

Фроловы садятся вместе со мной в «Газель» — едем на дезстанцию. Анатолий, малоразговорчивый парень, засыпает на коленях у отца, а Борис продолжает:

— Вот взять ту же дезстанцию… Стоят огромные очереди на помывку, даже зимой люди ждут на улице. Если станция закрывается на перерыв, людям никто об этом не сообщает, и они часами ждут, чтобы потом уйти ни с чем. Когда моют — кипяток сменяется холодной водой и наоборот. За что? Мы ведь люди, а ощущение, что к нам относятся, как к животным. У меня сын болен панкреатитом, ему операцию сделали недавно, половина денег, какие удается достать, уходит на лекарства… — Фролов-отец открывает сумку и показывает смятые упаковки таблеток. — Сейчас нашли щенка маленького, и я вам признаюсь — будем пытаться на нем заработать, просить на корм, чтобы хоть как-то прожить.

Надо сказать, что жизнь Бориса Фролова, детдомовца и сироты, сложилась так же, как и у большинства людей, оказавшихся на улице. Учился в институте, между прочим, во ВГИКе, увлекался игрой на органе, и все бы ничего, если бы он сильно не нуждался и в один далеко не прекрасный день не попытался стащить из магазина продукты. Естественно, посадили. С тех пор — череда зон и освобождений. Регистрации у Бориса как не было, так и нет, а без нее не получить работы. Замкнутый круг.

За годы бродяжничества Фролов обошел все организации для бездомных в Москве. В некоторых, по его словам, обирают дочиста, отнимают последнее и заставляют работать за еду и ночлег. Борис даже обращался в Общественную приемную администрации президента, просил дать ему как круглому сироте хоть какую-нибудь комнатушку, ссылался на больного сына. Чиновники ответили: мы уголовникам не помогаем.

Во время рассказа у Бориса наворачиваются слезы. Он извиняется «за слабость» — накопилось, а рассказать некому. Совсем.

Машина останавливается у отделения Центра социальной адаптации (ЦСА) «Дмитровское». Борис с сыном идут на санобработку в дезстанцию. Фролова-старшего принимают без нареканий, Анатолия сочли пьяным. «Он всегда такой! — суетится отец. — Ему просто плохо, ну хотите, продуйте его!» Дама в белом халате сверкает очами и кричит: «Не буду я его продувать! Я же вижу — пьяный! Пусть идет отсюда!»

После недолгих препираний Наташа с Олей уговаривают даму помыть обоих. Оля объясняет мне, что дезстанция не подчиняется департаменту соцзащиты, поэтому так и ведет себя крикливая женщина в своем маленьком царстве.

В ЦСА «Дмитровское» полный порядок. Для бездомного — мечта. Евроремонт, аккуратные двухъярусные кровати, отдельный санузел и кровать для инвалидов, горячее питание, помощь соцработников и врача. Центр открыли полгода назад, и, по словам его сотрудников, бомжи выстраиваются в очередь на ночлег. Пьяных — принимают, но в самом центре пить запрещено. Если кого-то замечают с бутылкой — вносят в черный список. А курить — пожалуйста.

В холле за столом сидят безмолвные люди и заполняют анкеты для трудоустройства. Мое внимание привлекает седовласый мужчина, похожий на профессора, — очки-велосипед, отрешенный взгляд…

Сергея Орлова, в прошлом проводника на железной дороге, выгнала из дома жена. Просто — взяла и выгнала, квартира-то ее. Так Сергей очутился на улице, узнал о ЦСА и пришел сюда.

— Понимаете, я никому не делал зла за свои 50 лет, — тихо говорит Сергей. — И сейчас на свою пенсию помогаю жене выплачивать кредиты, а она мне позволяет видеться с дочерью. Если не найду работу по специальности — останусь здесь, в «Социальном патруле» — чтобы помочь тем, кто оказался в таком же положении. В другой жизни этого не видишь.

Борис и Анатолий выходят из дезстанции, и нас везут обратно — на Курский вокзал…

Прощаясь, Наташа и Оля просят: «Напишите о нас хорошо. Мы ведь действительно делаем нужную работу, помогаем людям». Я согласна. Только не выходит из головы плачущий бомж с больным сыном.


Источник: www.novayagazeta.ru