Записи с меткой «фонды»



Мошенники в благотворительности: ассоциация «Все вместе» начала борьбу с лжефондами

28.02.2017

В ассоциации «Все вместе» составили Декларацию о добросовестности в сфере благотворительности при сборе средств через ящики-копилки.

Все фонды-участники кампании заявляют, что не ведут сбора наличных в общественных местах — такую технологию слишком часто используют недобросовестные люди. Сбор может вестись лишь в стационарные копилки, которые вскрывают при внешнем контроле, или во время официально объявленных мероприятий.

Катя Бермант, директор фонда «Детские сердца» и одна из основателей «Все вместе», написала о начале кампании в Facebook: «Лже-волонтеры собирают деньги на «детишек» на перекрестках, стучатся в окна машин, караулят людей при выходе из Большого театра. Даже если им «подают» (а это действие действительно равнозначно «подаянию» или милостыне на паперти) немного, то помноженное на количество людей в Москве — собираются огромные деньги. И эти деньги никак не подконтрольны. Эти деньги (где нал, там и криминал!) идут прямехонько в карманы руководителей нечестных фондов, созданных и зарегистрированных конкретно для мошенничества и обогащения. Никакой благотворительности там нет».
«Уже невозможно больше терпеть действия лже-волонтеров от лже-благотворительных фондов, которые по всей стране на улицах собирают «пожертвования» и кладут их себе в карман, при этом обманывают людей и наносят удар по репутации честных благотворительных организаций России», — пишут на страничке благотворительной ярмарки «Душевный Bazar», присоединяясь к акции.
Кампания коснется и фондов, которые активно размещают рекламу в интернете, в том числе с информацией о детях, взятых с сайтов других организаций. В том числе организации «Благотворительный фонд России», про которую писал и «Филантроп«, или «Время».
Декларацию подписали уже 57 некоммерческих организаций из Москвы и Петербурга.

Многие региональные фонды сообщают в соцсетях, что в их городах так же очень актуальна эта проблема и что очень много волонтеров, собирающих деньги на несуществующие организации.

При встрече с мошенниками на улице, по совету Артема Шалимова из фонда «Вера», «нужно звонить 112 и заявлять о приставании к прохожим и попрошайничестве, они бязаны отработать. если просят подростки, то говорить «вовлечение несовершеннолетних в попрошайничество» — это уже уголовное, а не административное».

«Филантроп» публикует полный текст Декларации ассоциации «Все вместе».

Декларация о добросовестности в сфере благотворительности при сборе средств через ящики-копилки

qm0c13d4«Настоящий документ претендует на то, чтобы выражать мнение профессиональной российской благотворительности.

Перед нами стоит задача донести до максимально широкой аудитории нашу оценку набирающей силу опасной практики. Нам представляется необходимым сформировать общую позицию и всеми средствами распространить ее как можно шире.

Речь идёт о практике сбора пожертвований от имени организаций в местах скопления людей (на улицах, в электричках, в пробках) как с применением внешних признаков благотворительного сбора (прозрачный ящик, фотографии подопечных, информация о фонде-сборщике и так далее), так и под видом «благотворительной продажи сувениров». Как правило, этим занимаются люди, выдающие себя за волонтеров, а на деле получающие процент от собранных денег – то есть коммерческие агенты, которые обманывают общественность.
Ряд расследований, проведённых СМИ, показывают:
— никаких подтверждений того, что собранные средства в полном или хотя бы значительном объеме доходят до нуждающихся, не существует;
— большая часть собранных наличных денег изымается руководством лжеволонтёров в собственный карман;
— в лучшем случае их небольшая часть используется для создания видимости благотворительной работы.
Эта практика признаётся нами порочной и недопустимой для прозрачной и профессиональной организации.
Бесконтрольный сбор наличных денег на постоянной основе провоцирует их нецелевое использование и подрывает доверие к благотворительности в целом. Использование не заинтересованных в декларируемых гуманистических целях, получающих комиссионное вознаграждение работников (что не соответствует принципам Этического кодекса Ассоциации Фандрайзеров России) только усиливает негативный эффект. Случаи, когда нечистоплотные организации используют для такой формы фандрайзинга наивных молодых людей, верящих, что собирают деньги на хорошее дело, тоже приводят к разочарованиям и дискредитации благотворительности.
Настоящим документом мы, члены Ассоциации «Все Вместе», предлагаем всем благотворительным организациям подписаться под следующими утверждениями.
– Мы однозначно осуждаем практику сбора наличных денег от имени организации вне мест проведения организованных благотворительных мероприятий и вне стационарных ящиков для сбора наличных денег, опечатанных и вскрываемых в присутствии независимых контролеров.
– Мы не будем применять такого рода технологии для сбора пожертвований.
– Мы призываем общественность и частных жертвователей не вносить пожертвования  наличными деньгами вне мест проведения организованных благотворительных мероприятий.
– Мы призываем все честные организации присоединиться к этому документу.
Также мы призываем СМИ и просто небезразличных людей присоединиться к инициируемой нами информационной кампании и донести до максимально широкой аудитории материалы, которые мы предложим в дальнейшем. На наших глазах ширится и крепнет мошенническое движение, ставящее под угрозу благотворительный сектор. Всякого мошенника рано или поздно разоблачают, но любые скандалы серьезно ударят и по всем нам, а значит — по нашим подопечным. Ушли годы, прежде чем нам начали доверять – и если мы не будем сами бороться с обманом в благотворительной среде, то мы ничем не будем отличаться в глазах общественности от тех, кто обманывает».
Подписать декларацию могут только НКО, для этого нужно написать во «Все вместе». Список подписавших организаций опубликован на сайте «Все вместе».

Источник: philanthropy.ru

В Москве заработала Школа ухода за тяжелобольными людьми

10.02.2016

По данным фонда, в России в паллиативной помощи нуждаются 360-460 человек из 100 тыс. населения. В случае, когда человек из-за болезни теряет самостоятельность, качество его жизни и жизни близких людей во многом зависит от специалиста по уходу.

Первый курс школы, который включает в себя получение навыков организации пространства вокруг пациента, мониторинга состояния больного и оказания первой немедицинской помощи в критической ситуации, пройдут 16 человек. Студенты также изучат безопасное перемещение и активизацию пациента, оказание помощи с личной гигиеной, специфику ухода при диабете, деменции или после инсульта, а также особенности коммуникации с пациентом и его близкими. Кроме этого, в курс включены занятия по альтернативной коммуникации с пациентами, для которых вербальное общение невозможно или затруднено.

Большая часть занятий будет практической. Ведущим лектором станет главный врач Епархиального дома милосердия Новосибирска Ольга Выговская, а преподавателем альтернативной коммуникации — сотрудник Института коррекционной педагогики Ирина Саломатина.

По окончании курса слушателям предстоит экзамен на получение сертификата. Впоследствии все слушатели школы смогут передать полученные знания коллегам и родственникам пациентов хосписов.

«Если мы сами можем причесаться, поправить подушку, встать и сходить в туалет, постоять под душем, отрегулировать температуру воды, включить и выключить свет – то мы совсем-совсем не ценим это. Но беспомощность сразу делает все это неоценимо важным. И именно сиделка должна заменить незаменимое – самостоятельность, — подчеркивает Нюта Федермессер, президент фонда помощи хосписам «Вера». — Если сиделкой становится человек, который искренне считает это призванием, не видит в этой работе ни унижения, ни своего карьерного проигрыша, то это и правда самая лучшая и достойная работа в мире – ухаживать за больными».

В будущем фонд «Вера» планирует сделать школы сиделок в рамках проекта «Сиделки» регулярными. В 2016 году должно пройти четыре подобных курса.

«Сейчас мы хотим подготовить преподавателей и одновременно усовершенствовать качество помощи пациентам, с которыми они работают. В будущем мы мечтаем, чтобы в России была своя школа сиделок, которых смогут работать и в семьях, и в хосписах. Они будут не просто проводить время рядом с пациентом, а деятельно, внимательно и профессионально помогать и пациенту, и его близким, поддерживать их в период тяжелой болезни. Надеемся, что в дальнейшем в России появится и официальная профессия – специалист по уходу», — говоритОльга Лебедева, координатор проекта «Сиделки».

Для этого руководство фонда подаст заявку в Министерство труда на разработку профессионального стандарта специальности «специалист по уходу», который в настоящий момент в России отсутствует.

Фото: пресс-служба фонда «Вера», pixabay.com

АВТОР: Ирина Лактюшина


Источник: www.asi.org.ru

Шок от рождения: что делать, если все «шло хорошо», а родился больной ребенок?

29.07.2015

Беды ничто не предвещало: все анализы, которые во время беременности сдавала Полина, говорили: должен родиться здоровый мальчик. Первый скрининг, второй скрининг, УЗИ никаких тревог врачей не вызвали. Беременность прошла легко, роды — превосходно.

Ребенок появился на свет, его унесли взвешивать, и Полина ждала, когда ей дадут сына на руки. Но почему-то Полину повезли в палату. Через некоторое время туда пришел врач. Деликатно присев на край постели и с минуту помолчав, врач сказал: ваш ребенок родился инвалидом.

Почему так бывает?

Роман Гетманов, акушер-гинеколог Московской городской клинической больницы № 70:

— К сожалению, ни одна женщина не застрахована от подобного риска, невзирая на то, что возможности пренатальной диагностики в наши дни весьма велики. Выявить пороки, особенно грубые, реально на разных стадиях беременности. И тем не менее, риск того, что нечто пройдет мимо глаза врача или просто не может быть выявлено при дородовом обследовании, остается. И, на мой взгляд, процент таких случаев растет.

Мы живем в агрессивной окружающей среде, из того, что мы едим и пьем, нет ничего естественного. Мы едим не натуральное мясо, пьем не натуральное молоко. Огромное количество проблем у будущих мам возникает из-за того, что они ведут беспорядочную половую жизнь, это не может остаться без последствий.

За время моей работы я вижу, как становится нормой то, что еще недавно выходило за ее рамки. Скажем, еще в 19 веке люди рождались с весом 2,6-2,8 кг. Когда я тридцать лет назад начинал работать, то детей, родившихся с весом более 4 кг, отправляли под наблюдение эндокринолога, у них были проблемы с вилочковой железой и другие проблемы. А сегодня каждый третий ребенок рождается с весом более 4 килограмм. И полного катамнеза подобных явлений у нас нет.

И все же, хотя пренатальная диагностика – не панацея, я считаю ее необходимой. Иногда мамы и папы, из-за мировоззренческих соображений, отказываются от обследований во время беременности. Я бы не рекомендовал смешивать эти вещи. Даже православным людям, которые ни в коем случае не сделают аборт, что бы они не узнали про будущего малыша, нужно знать заранее, какие есть риски и опасности. Это позволит семье подготовиться физически и морально. А если есть возможность хирургической коррекции, то нужно быть готовым сразу после родов отправить ребенка к нужным врачам, не тратя зря время на разные обследования.

Не ищите виноватых, не давите на жалость и будьте честными

Что же делать, если после благополучных беременности и родов обнаружилось, что ребенок родился с тяжелой патологией? Раньше только что родившую маму, находящуюся в ситуации шока, врачи начинали уговаривать «отдать ребеночка», а потом родить себе нового. Эта мама еще вообще до конца не понимала, что случилось, а ей, в ее состоянии, предлагалось принять судьбоносное решение, причем не спросив мужа, ни с кем не посоветовавшись.

Сегодня практика подобных уговоров подлежит запрету — в 2013 году министр здравоохранения Ольга Голодец заявила, что в роддомах недопустима ситуация, когда врачи с первых минут после родов настойчиво уговаривают бедную маму отказаться от больного ребенка. Врачам предложено честно рассказывать, что с ребенком, каков его возможный потенциал и в каких центрах маме и ребенку окажут помощь. Поэтому решение, которое примет мать о своем ребенке, будет только ее собственным.

Исходя из своего опыта, я считаю, что маме в этой ситуации нет смысла задаваться вопросом «за что?» и «кто виноват?» — это только сильнее загонит в угол. Ставить вопрос нужно иначе: зачем это случилось? Что можно с этим сделать? Ведь такое серьезное событие, как рождение больного ребенка, не может не иметь смысла. И для мамочки факт того, что в этом непонятном ужасе, который произошел, оказывается, есть свой важный смысл — сам по себе позитивен. Этот новый смысл, пусть еще не найденный, но реально существующий, дает силы не бросать несчастных больных детей, будто сломанную игрушку, не уходить делать новых.

В разговорах с родителями, переживающими шок, ни в коем случае нельзя давить на жалость, словно навязывая ребенка родителям, как будто это котенок или щенок. Ведь для родителей — это очень серьезно, им жить с этим ребенком, им нужно полностью перестраивать под него свою жизнь. Поэтому важно, говоря о новых смыслах, надеждах, не преуменьшать проблему, не подгонять человека скорее «перестать переживать», не обесценивать родительские чувства горя и боли.

Например, родился ребенок с болезнью Дауна. Есть легкие формы этой болезни, когда человек может жить в социуме, обучаться в средней школе. А есть очень тяжелые, когда дети необучаемы, совершенно не приспособлены к жизни. Или ребенок с пороком сердца, когда его нужно выхаживать годами, искать на это деньги, возможности. Это великий труд, это на всю жизнь, или, по крайней мере, на значительную ее часть – и об этом нужно говорить прямо. Всегда нужно говорить правду, но при этом и дать возможность на что-то опереться, на что-то надеяться, чтобы дальше жить. Нужно дать таким родителям какую-то цель, позитив, который поможет принять случившееся.

Особенно убедительными бывают истории других людей, добрые примеры. Я знаю немало таких, знаю семью, в которой родился ребенок, больной ДЦП. Он может передвигаться только в инвалидном кресле и работать только одним пальцем. Но он закончил мехмат МГУ, объединил вокруг себя всю семью. Семья не представляет, как бы жили без него. Мама из этой семьи стала одним из инициаторов дистанционного обучения для детей-инвалидов. Сейчас ее программы работают и финансируются государством. А стала бы она заниматься этим, не имея такого сына? Вряд ли.

Конечно, с обывательской точки зрения все просто, даже примитивно. Родился неудачный ребенок? Можно написать отказ, выкинуть его из своей памяти, через год родить нового, здоровенького. Некоторые так и делают, а через год… ничего не получается. И через два ничего не получается. И через десять лет. Или родишь внешне здорового, а он вырастет и окажется таким «моральным уродом», что взвоешь. Это духовные законы, их нельзя отменять, их надо знать. И о них нужно родителям больного ребенка рассказывать.

В разговорах с родителями, переживающими шок, ни в коем случае нельзя давить на жалость, словно навязывая ребенка, как будто это котенок или щенок

Вспомним исторические примеры, когда от больных детей избавлялись. На ум приходит Спарта, там нездорового ребенка просто сбрасывали со скалы. Спарта кичилась своим физическим превосходством… но где теперь та Спарта, помогло ли ей такое жестокое отношение к детям? Да и в наши дни существует достаточное количество людей, готовых выложить фантастические деньги и отдать все свое время, чтобы вылечить любимую кошку или собаку. И это считается нормальным, даже похвальным. А взять на себя труд поднять больного ребенка – почему-то представляется в глазах многих чем-то странным, лишним.

Кто поможет и куда обращаться?

Любая мама, на которую обрушилось известие о болезни новорожденного ребенка, чувствует себя одинокой, словно пылинка в космосе. Но на самом деле это не так. Ее обязательно поддержат. Женщину сегодня не бросают наедине с этим ужасом, ее передают из рук в руки, и всегда есть специалист, готовый помочь. Поэтому первое, что должна сделать женщина, оказавшись в такой ситуации, – просить о помощи.

Сегодня каждый третий ребенок рождается с весом более 4 килограмм. И мы не знаем, почему

Чаще всего, если говорят о больном ребенке, то имеется в виду болезнь Дауна. Работа с такими детьми у нас сегодня (по крайней мере, в Москве, крупных городах) выверена буквально по минутам, с момента рождения. Сначала врачи в роддоме смотрят – подтверждается такой диагноз или нет. Если подтверждается – семью ребенка направляют в один из государственных реабилитационных центров, где работают врачи и психологи, специализирующиеся именно на этой проблеме. Наблюдение и лечение в этих центрах бесплатное.

Психологи реабилитационных центров могут приехать к женщине прямо в роддом (их вызывают, по просьбе матери или ее родственников, врачи роддома). Они помогут справиться маме со страшной новостью, прийти в себя, подготовиться ко встрече с ребенком. Психологи также берут на себя труд объяснить все мужу, родным и близким.

Позже в этих реабилитационных центрах родителей начинают учить, как с такими детьми быть, как общаться, как с ними заниматься, как лечить, как обследовать. Потом их вводят в круг таких же семей с такими же детьми. Обеспечивается и психологическое сопровождение самих родителей. Это отработанная во всем мире методика.

По этой же схеме в Москве работают реабилитационные центры, специализирующиеся на таких диагнозах, как ДЦП, синдром Дауна и другие генетические заболевания, где семье окажут комплексную помощь с первых часов. То есть маме достаточно попросить пригласить к ней психолога – специалист, исходя из индивидуальных особенностей ситуации женщины, ее семьи, обстоятельств жизни поможет пережить ей происшедшее, сориентирует на будущее.

Очень важно такой семье держаться вместе. Поэтому отцу также необходим разговор с психологом, который поможет ему лучше понять то, что чувствует жена и разобраться в собственных переживаниях.

Что делать, если родившийся ребенок умирает?

Бывают трагические случаи, когда женщина рожает больное дитя, и ребенок явно не жизнеспособен. Он вот-вот умрет, счет идет на часы, порой минуты.

Пока малыш еще жив, маме надо показать ребенка. А вот от зрелища его смерти ее лучше избавить. Может быть, лучше отсоветовать маме геройствовать, если она считает, например, что обязана держать ребенка на руках до конца. Но если она решительно этого хочет и ее состояние адекватно, надо дать ей свободу поступить по ее выбору.

Очень важно не выбросить трупик малыша, не оставить его в больнице, чтобы его останки не утилизировали вместе с абортированными, а похоронить по-человечески.

В ситуации, если семья верующая, ребенка важно как можно быстрее окрестить. Сделать это в экстремальной ситуации может любой человек, для таких случаев есть специальный чин. Тогда крещеный младенец становится ходатаем за семью перед Богом и для родителей это служит утешением.

Список реабилитационных центров для детей, рожденных с тяжелыми заболеваниями (Москва):

Служба ранней помощи (СРП) – государственный бесплатный центр для детей от 0 до 4 лет

с нарушением интеллекта
— с психическими заболеваниями и ранним детским аутизмом
— с нарушением опорно-двигательного аппарата
— с нарушением слуха
— с нарушениями зрения
— с комплексными нарушениями развития
— с синдромом Дауна

Москва, ул.Тихий тупик 3/2. Тел.: (495) 912-25-59, 912-63-21, 8-926-590-77-82

Благотворительный фонд «Даунсайд Ап» — бесплатная помощь семьям, воспитывающим детей с синдромом Дауна от 0 до 7 лет

Москва, ул. 3-я Парковая, д. 14А, телефон / факс: +7 (499) 367-10-00

Институт коррекционной педагогики РАО

Психологическое, нейро-психофизиологическое изучение детей и подростков; комплексное медико-психолого-педагогическое обследование и дифференциальная диагностика различных отклонений в развитии; разработка содержания и методов обучения детей с нарушениями слуха, зрения, речи; разработка содержания и методов обучения детей с интеллектуальными и эмоциональными нарушениями, задержкой психического развития, со сложной структурой нарушений.

ул. Погодинская, д. 8, корп.  (м. Фрунзенская), (499) 245-04-52

Обыкновенное чудо (Детский психологический центр)

Занятия с детьми с гиперактивностью, задержкой психического и речевого развития, аутизмом, заиканием, гидроцефалией, судорожным синдромом, ДЦП, умственной отсталостью

Дербеневская наб., д. 1/2 (м. Павелецкая, Пролетарская), (495) 722-04-16

Православная служба помощи «Милосердие» (Группа дневного пребывания для детей-инвалидов): +7 (495) 542-00-00

 

— Полный список московских организаций, помогающих детям с особенностями развития

— Список лекотек Москвы (лекотека – форма бесплатного дошкольного образования для детей от 2 месяцев до 7 лет с разнообразными нарушениями и проблемами развития)


Что нужно знать о домашнем насилии

16.04.2015

10 апреля в мэрии Москвы прошел круглый стол «Новые законодательные инициативы в решении проблемы домашнего насилия», где обсуждались способы решения одной из серьезных проблем нашего общества. Мы сходили на круглый стол, а также расспросили специалистов о том, что такое на самом деле домашнее насилие, откуда оно берется и как с ним бороться на общественном и государственном уровнях. В следующем материале мы расскажем о том, что делать, если эта проблема коснулась непосредственно вас или ваших знакомых.

За помощь в подготовке материала и консультации редакция благодарит директора независимого благотворительного центра помощи пережившим сексуальное насилие «Сёстры» Марию Мохову, специалистов национального центра по предотвращению насилия «АННА» и Наталию Ходыреву, кандидата психологических наук и основательницу петербургского кризисного центра для женщин «ИНГО».

Что такое
«домашние насилие»?

Существует несколько вариантов обозначения проблемы: «домашние насилие», «семейное» или «партнерское». Само словосочетание подразумевает, что это насилие происходит между людьми, находящимися в личных отношениях — супругами или партнерами, иногда бывшими и необязательно живущими вместе, независимо от того, гетеросексуальная это пара или гомосексуальная. Очень важно различать семейный конфликт, который носит разовый характер, и партнерское насилие — регулярно повторяющиеся или учащающиеся инциденты, следующие определенному паттерну.

Конфликт, каким бы острым он ни был, переходит в категорию домашнего насилия, только когда происходит по одной и той же схеме как минимум дважды. Принципиальное отличие в том, что семейный конфликт носит локальный изолированный характер и возникает на почве конкретной проблемы, которую теоретически возможно разрешить, к примеру, с помощью психолога или юриста. Проще говоря, у конфликта есть начало и конец. Партнерское насилие — это система поведения одного члена семьи в отношении другого, в основе которой лежат власть и контроль. Оно не имеет под собой конкретной причины, кроме той, что один из партнеров стремится контролировать поведение и чувства другого и подавлять его как личность на разных уровнях.

Какие виды домашнего
насилия существуют?

Под домашним насилием в обществе принято понимать в первую очередь физическое насилие, оно же рукоприкладство. Действительно, это один из самых распространенных типов насилия в семье: по данным кризисного центра «АННА», каждую третью россиянку бьет муж или партнер. К физическому насилию относятся не только побои, но и удерживание, удушение, причинение ожогов и другие способы нанесения телесных повреждений, вплоть до убийства. Однако существуют и другие виды домашнего насилия: сексуальное, психологическое и экономическое.

Сексуальное насилие в семье — это принуждение к сексуальным действиям с помощью силы, шантажа или угроз. По результатам исследований, проведенных в России в 1996 и 2000 году, примерно каждую четвертую российскую женщину мужья принуждают к сексуальным отношениям против их воли. Это напрямую связано с представлением о сексе как о «супружеской обязанности», которую женщина должна выполнять вне зависимости от своего желания, и общем представлении о динамике сексуальных отношений, в которых женщина «даёт», а мужчина «берёт». Психологическое насилие — это систематические оскорбления, шантаж, угрозы, манипулирование. Его подвидом является насилие с участием детей, от использования детей как заложников до угроз навредить детям, если партнер не будет подчиняться. Экономическое — это лишение одного из партнеров финансовой свободы, от утаивания доходов до ситуаций, в которых один партнер полностью забирает зарплату другого и не позволяет ему участвовать в принятии финансовых решений. Проблема заключается в том, что физическое или сексуальное насилие возможно доказать и они являются преступлениями, а экономическое и психологическое — нет. Нередки случаи, когда один из партнеров применяет все виды насилия одновременно.

Почему считается,
что от домашнего насилия
в основном страдают женщины?

От видов насилия, которые возможно выявить (то есть физического и сексуального), в основном страдают женщины. Согласно статистике МВД за 2013 год, женщины составляют 91,6 % пострадавших от насильственных преступлений по отношению к супругу. «Среди жертв насилия со стороны супругов или партнеров число женщин превосходит число мужчин примерно в 9 раз. Женщины получают в 8 раз больше тяжких телесных и других повреждений  от своих партнеров, чем мужчины. Мужское насилие чаще всего несет практическую цель или экспрессивную (выражение эмоций). Женщины чаще прибегают к физическому насилию, когда чувствуют себя загнанными в угол и отчаялись предотвратить дальнейшие истязания. Крайне редко насилие со стороны женщин бывает систематическим, целенаправленным, постоянным», — объясняет Наталия Ходырева.

С другой стороны, женщинам скорее свойственны методы эмоционального и экономического насилия. Например, жена может стремиться контролировать все траты в семье и систематически унижать мужа из-за низкого заработка. Однако женщина может быть и физическим агрессором, например, по отношению к детям. Может возникать иерархия власти в семье, где мужчина — сильнейший, злоупотребляет властью и применяет насилие, а женщины в свою очередь применяют его к детям.

Есть ли связь между
домашним насилием и финансовым
и социальным уровнем семьи?

Существует мнение, что домашнему насилию подвержены лишь неблагополучные семьи, а в обеспеченных и образованных парах такой проблемы нет. Это не так. По данным исследования, проведенного советом женщин МГУ, с домашним насилием сталкиваются 61,6 % неблагополучных семей и 38,4 % благополучных. При этом у семей с низким достатком и низким уровнем образования проблемы чаще связаны с алкоголизмом и применением физического насилия. В семьях с высоким уровнем образования, но низким достатком в большей степени развито экономическое и психологическое насилие (изощренные психологические манипуляции и так далее). Домашнее насилие в семьях с высоким уровнем дохода чаще всего носит характер физического и сексуального.

Дело еще и в том, что в неблагополучных семьях проблема насилия более заметна, так как эти семьи могут посещать социальные работники или опека, например, из-за поведения ребенка. Убийства партнера на бытовой почве тоже чаще происходят в маргинализированных семьях, для которых устрашающе типична схема «распитие — ссора — нож». Подобные истории проникают и в прессу, становятся материалом для репортажей, с фотографиями, именами, частными историями. Попасть в «статусные» слои таким образом невозможно: пока не доходит до жестокой расправы или убийства, никто ничего не подозревает.

В чём причины
домашнего насилия?

Главное и самое опасное заблуждение, которое существует в обществе относительно проблемы домашнего насилия, — что причина кроется в действиях пострадавшего партнера, а насильник был «спровоцирован». Отсюда автоматически возникает ошибочный вопрос «за что?» и тенденция искать оправдание агрессору. Необходимо запомнить, что поведенческой причины для систематического насилия нет и не может быть — в этом виновата только склонность насильника к агрессии и проявлению своей власти над партнером.

Эта склонность напрямую зависит от воспитания и схемы семейных отношений, которую человек «унаследовал», наблюдая за отношениями своих родителей, а также от установок, которые преобладают в обществе в целом, и в частности в окружении пары. Например, вероятность насилия в семье повышается, если женщина и ее знакомые предпочитают не обсуждать тему насилия и не обращаться за помощью, а муж и его друзья не осуждают применение силы. Проблема коренится как в табуированности темы домашнего насилия, так и в патриархальности российской культуры, закрепленной даже на уровне «народной мудрости» и традиционных ценностей: «Мужчина — всему голова», «Жена да убоится мужа своего». Экономика семьи также строится таким образом, что с рождением детей женщина часто впадает в состояние зависимости от того, кто приносит в дом деньги.

«Идея о том, что женщина „нарывается“, распространена, увы, среди многих моих коллег-психологов», — отмечает Наталия Ходырева. По ее словам, российскому обществу свойственно милитаристское сознание — считается, что за любое непослушание надо применять физические наказания или кричать. Поэтому насильники не склонны видеть проблемы в своем поведении.

Чем домашнее насилие отличается
от любого другого и почему к этой проблеме нужен особый подход?

Во-первых, в случае домашнего насилия пострадавший партнер находится в постоянном контакте с насильником и часто зависит от него экономически. С человеком, который ударил вас на улице, не приходится видеться каждый день и спать в одной комнате. В ситуации домашнего насилия у пострадавших часто нет возможности найти жилье, а постоянно общаться с насильником значит снова подвергаться насилию. На женщин в нездоровых отношениях давят и общественные стереотипы, которые мешают им разорвать отношения с насильником: «детям нужен отец», «не разрушать же семью». Другое опасное заблуждение, которое следует из традиции обвинять жертву, — иллюзия, что если женщина или мужчина будут вести себя «лучше» и найдут к партнеру подход, то насилие в их адрес прекратится.

Есть также психологические факторы — после длительных отношений с постоянным давлением, угрозами, часто побоями, развивается бытовой стокгольмский синдром. В качестве психологической защиты жертва начинает верить, что агрессор сжалится, если безоговорочно выполнять его требования, и пытается оправдать его действия, выстраивая с ним эмоциональную связь.

Как проблема домашнего насилия
решается на уровне законодательства?

К сожалению, на данный момент специального закона о семейном насилии в России нет. Наиболее часто к ситуациям домашнего насилия применяют статьи УК РФ: 111 («Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью»), 112 («Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью»), 115 («Умышленное причинение легкого вреда здоровью») 116 («Побои») и 119 («Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью»). Согласно данным исследования, проведенного центром «АННА», по действующему законодательству доказать случаи домашнего насилия, даже физического, очень сложно. Проблема усугубляется тем, что пострадавшие часто не заинтересованы в возбуждении дела против своего партнера, особенно если им кажется, что еще есть возможность сохранить семью. В полицию обращаются, потому что хотят прекратить насилие «в данный момент», в надежде, что оно больше никогда не повторится.

Но даже если пострадавший партнер готов довести дело до конца, возникают препятствия. Дела по статьям 115 и 116 относятся к делам частного обвинения, то есть уголовное преследование возбуждает не прокурор от лица государства, а сама пострадавшая или ее представители. «Жертва должна сама выступать в качестве обвинения — сама собирать доказательства, назначать экспертизу, собирать показания свидетелей и так далее. Между тем в реальности женщина часто неспособна сама без поддержки юриста даже заявление подать — его не с первого раза принимают. А если дело доходит до суда, там стараются ее примирить с насильником, и женщина вместо защиты получает новый круг насилия», — отметил Алексей Паршин, адвокат Московской адвокатской палаты и член рабочей группы по разработке законопроекта «О предупреждении и профилактике семейно-бытового насилия», на круглом столе, посвященном обсуждению законопроекта.

Кроме этого в российском законодательстве отсутствует понятие защитного ордера — судебного приказа, который запрещает или ограничивает контакт насильника с пострадавшей. Получается, что человек, который подвергся домашнему насилию, с большой вероятностью беззащитен со всех сторон.

Чем занимаются
кризисные центры?

Пострадавшим необходимы программы психологической реабилитации, социальное жилье, программы защиты при высоких рисках угрозы убийством, компенсации за ущерб, программы для детей — свидетелей семейного насилия. Сейчас в России есть государственные и некоммерческие организации, занимающиеся помощью жертвам домашнего насилия, но их очень мало — из всех социальных учреждений этой проблемой занимаются менее 0,5 %. В то же время происходит «оптимизация» социальных учреждений, закрываются убежища и телефоны экстренной помощи. Большинство госучреждений могут оказать помощь только людям, у которых есть прописка нужного города или области, в то время как пострадавшим без прописки с большей вероятностью будет некуда пойти. В стационар московского «Кризисного центра помощи женщинам и детям» можно попасть только по направлению от соцзащиты. В итоге пострадавшие оказываются без защиты государства в самый сложный момент — сразу после акта насилия. В этой ситуации можно обратиться за убежищем только в негосударственные кризисные центры.

Для мужчин, которые чаще всего являются инициаторами насилия, в свою очередь, в мире существуют превентивные программы. В их рамках мальчикам и юношам объясняют, что такое согласие на сексуальный контакт, уважение к женщинам и девочкам, какие действия являются насильственными и почему. Для взрослых мужчин-агрессоров проводятся психокоррекционные курсы. В России есть лишь одни такие курсы — добровольная программа «Альтернатива насилию», которую проводят «Мужчины XXI века».

Как улучшить
ситуацию в России?

Это длительная системная работа, в которую входят как введение соответствующего закона и его реализация, так и просвещение специалистов и всего общества. Необходима работа по улучшению качества жизни, направленная на безопасность и здоровье граждан. Важно снимать табу с самой темы домашнего насилия, объяснять пострадавшим, что они не виноваты и не должны стыдиться того, что над ними издеваются. Огласка поможет постепенно изменить общественное мнение, что особенно важно в ситуации, когда правовая система неспособна адекватно реагировать на случаи домашнего насилия.

В данный момент разработан законопроект о профилактике домашнего насилия, который находится на рассмотрении в правительстве РФ. Он предполагает переведение всех дел частного обвинения в частно-публичное, введение профилактического учета, профилактических бесед, защитного предписания и судебно-защитного предписания, а также специализированные программы и для переживших насилие, и для насильников. Нарушителю, в частности, предложат покинуть место совместного проживания вне зависимости от того, кому оно принадлежит, передать пострадавшему партнеру личные вещи и имущество, если они были удержаны, обязать оплатить расходы на лечение, консультирование и жилье, если съезжает пострадавший.

Никакого отдельного специального наказания для домашних насильников законопроект не предлагает — вся ответственность предусмотрена в соответствии со статьями, к примеру, о нанесении телесных повреждений. Принципиально важно, что этот законопроект уполномочивает участковых реагировать и фиксировать все случаи домашнего насилия на своем участке, а также проводить профилактические беседы с насильником после первого же сигнала о насилии. До сведения насильника должно быть донесено, что после второго сигнала наступит административная ответственность, а после третьего он будет считаться рецидивистом. Как подчеркивает Мария Мохова, государство обязано довести до сведения своих граждан, что это не «моя жена: хочу люблю, хочу убью», а это человек и член общества и применять к нему насилие запрещено и наказуемо.

Какова ситуация
в других странах?

В настоящее время в 89 государствах имеются те или иные законодательные положения, непосредственно направленные на борьбу с насилием в семье, а в ряде стран (США, Австралия) есть также специальные статьи, касающиеся изнасилований в браке. В некоторых государствах приняты комплексные законы о насилии в отношении женщин, предусматривающие целый ряд видов правовой защиты. В некоторых бывших республиках СССР — Украине, Кыргызстане, Молдове, Грузии — также уже приняты законы, направленные на борьбу с домашним насилием.

В США, где сильно развита система борьбы и профилактики домашнего насилия, в год погибает примерно три тысячи женщин. В России эта цифра в три-четыре раза больше, притом что население России в два раза меньше. Международная юридическая практика заключается в том, чтобы руководствоваться в первую очередь характером актов насилия, а не взаимоотношениями между насильником и жертвой. Более того, домашнее насилие со стороны мужа представляет серьезную угрозу жизни и здоровью женщины, так как она зачастую вынуждена проживать вместе с ним даже после развода или во время следствия.

Основные элементы помощи столкнувшимся с домашним насилием, которые отсутствуют или плохо развиты в России, но активно используются и развиваются в мире: защитные ордеры, кризисные и реабилитационные центры и социальные убежища, в которых пережившие насилие могут переночевать и получить еду. В ряде стран, в отличие от России, существует и механизм защитного ордера, когда враждующие стороны прежде всего сепарируют друг от друга, чтобы сохранить жизни людей. У нас же, напротив, существует практика примирения сторон в суде. Как отмечает Мария Мохова, «в России в среднем отрываются от насильника за семь раз — уходят и возвращаются. Бывает дольше».


Источник: www.wonderzine.com

Фаина Захарова: «Мода на благотворительность есть, теперь задача — сделать ее образом жизни»

15.10.2013

В сентябре фонд «Линия жизни» взял высокую планку: общая сумма собранных пожертвований за историю организации превысила 1 млрд. рублей.  О фонде и его жизни «Филантропу» рассказала президент фонда Фаина Захарова.

Фаина Захарова
Фаина Захарова

1 млрд собранных рублей, и в результате множество спасенных жизней. Меня очень впечатлил буклет, где описаны истории детей, которым помог фонд «Линия жизни». Многие из них стали спортсменами, танцорами. То есть, пережив серьезные операции на сердце, дети не просто полностью реабилитированы, они способны выносить тяжелые физические нагрузки и даже достигать в областях, требующих недюжинной выносливости, выдающихся результатов.

- А если бы им не помогли вовремя, даже страшно подумать, что было бы, — задаю я первый вопрос президенту фонда Фаине Захаровой. — Как так получается, что очень многим детям без благотворителей просто не выжить?

- Ну, это вопрос, наверное, не ко мне. Но я могу сказать, что нет такой страны, где все 100% людей получают помощь от государства. Именно поэтому в каждой стране большое количество благотворительных фондов, неправительственных организаций, которые занимаются какими-то значимыми социальными вопросами.

И мы стараемся закрывать, с одной стороны, те «дыры», с которыми не справляется государство. А с другой стороны, у нас есть свои критерии, свои стратегические принципы – в качестве основных направлений деятельности мы выбираем определенные диагнозы. И для нас важно, что мы поддерживаем развитие высоких технологий, потому что они принципиально меняют все – и переносимость операций, и их результаты. Когда мы начали заниматься высокотехнологическими эндоваскулярными операциями на сердце, этого направления в России фактически не существовало. Начали делать операции в институте Бакулева, и всех детей привозили туда… Сейчас мы работаем с 57 клиниками, практически во всех регионах, и везде уже есть сертифицированные врачи.

- Чтобы такие врачи появились, фонд что-то делал специально?

- Да, мы занимались поддержкой врачей – проводили семинары, мастер-классы в Новосибирске, например, и других городах. Европейские специалисты приезжали, московские… Для нас это очень важный момент. Мы говорим, что мы не только спасаем детей, но и способствуем развитию кардиохирургии. И других направлений. У нас, например, есть ортопедическое направление — это  сложнейшие высокотехнологичные операции на позвоночнике. К сожалению, невозможно помочь всем. И критерии нам помогают делать выбор в море проблемных историй.

- Тем не менее, список диагнозов расширяется со временем.

- Да, расширяется, потому что у нас появляются новые финансовые возможности. У нас есть еще одна чрезвычайно важная цель – это развитие культуры благотворительности. Наши проекты так придумываются, чтобы как можно больше людей смогло принять в них участие. При этом мы никогда не выстраиваем наши внешние коммуникации «на жалости». В том смысле, что мы не вывешиваем информацию о ребенке с обращениями, что если мы сейчас быстро не соберем для него деньги, он уйдет из жизни. Это совершенно не наш путь. Хотя, конечно же, у нас на сайте есть информация о детях, как и в каждом проекте, который мы развиваем.

Мы пытаемся выстроить работу таким образом, чтобы людям было максимально интересно в ней участвовать. Это магия. Человек, с какой бы мотивацией он ни пришел, не может остановиться. Он вовлекается в этот процесс, становится его частью. Он чувствует себя частью очень большой, очень качественной сети людей. Он сам получает много правильных эмоций. И здесь для нас очень важный момент: показать людям, что когда они помогают, это не просто факт помощи кому-то, а это важно и для них самих. Такое понимание приходит не сразу, а по мере вовлечения в процесс.

Поэтому проекты, которые мы придумываем, направлены на очень широкую аудиторию. Нам важно находить правильные «речевые коды» и форматы для разных целевых аудиторий. Если ты совпадаешь и по речевым кодам, и по форматам, у тебя получается очень эффективная история. И очень правильная — она как выстрел.

- Могли бы вы рассказать о самых удачных проектах? У вас уже очень большой опыт. Можно проанализировать: что-то хорошо работает, что-то – не очень?

- Так уж получается, что все наши проекты успешные. Я даже не могу сказать, почему. Они всегда «win-win», они всегда приносят какие-то интересные моменты и для нас, и для наших партнеров, кем бы они ни были. Допустим, наши проекты с корпорациями развиваются в рамках специально созданного клуба. Туда входит более 60 компаний. И, вступив в этот клуб, компании никогда не уходят.

- А это по-настоящему клуб? То есть люди реально встречаются, общаются?

- Да, 2-3 раза в год мы людей собираем. Есть и название этого клуба — «Плюс одна жизнь». Мы обязательно рассказываем о том, что происходит, о результатах. Мы придумываем какую-то интересную программу и даем возможность, — поскольку это самые разные компании: и крупные, и малый бизнес, — возможность живого общения, возможность решать свои бизнес-задачи. При этом мы можем хорошо узнать компанию, а компания – нас. И дальше мы придумываем проекты, которые компании ближе. Они индивидуальные, уникальные — никогда не повторяются. Для кого-то это pr-проекты, для кого-то информационные, для кого-то рекламные. Но они 100% всегда «win-win» — они работают и на нашего партнера, и на нас. И в рамках всех проектов есть механизм привлечения средств. Совсем недавно у нас завершился проект с сетью гипермаркетов Реал и компанией Unilever, когда в течение 3 недель часть продукции продавались в поддержку нашего фонда. Рубль с каждой единицы товара шел нам.

А сейчас мы запустили, я считаю, совершенно грандиозный проект, — с Почтой России, и мы абсолютно счастливы. Это наш первый опыт сотрудничества с государственной организацией, одним из крупнейших работодателей. Для меня это было откровением, что на Почте России работает более 300 тысяч человек. Понятно, что это очень сложный проект, поскольку Россия огромна, Почта России тоже огромна и сложна по своей структуре. Но мы разработали определенный алгоритм действий и уже запустили проект: в Москве, Московской области, Питере и ряде других регионов, включая Сибирь. Почта – это та самая система, которая существует сотни лет, и именно почта всегда была центром благотворительности. У нас есть совершенно уникальная выставка «История благотворительности в России. Конец XIX — начало ХХ века». Большая часть экспозиции связана с почтой – это марки, открытки, плакаты. Собственно, это то, что являлось основой благотворительности в дореволюционной России. Мы делаем выставки в почтовых отделениях. Для нас это серьезное возрождение традиции. Мы постоянно говорим, что прошлое мы хотим привнести в настоящее и развить в будущем. Иногда я думаю, что можно впрямую какие-то вещи брать и их возрождать.

- Да, они не устарели ничуть.

- В то время в благотворительности принимали участие такие известные художники как Бенуа, Бакст, Серов, Коровин… Они создавали открытки, плакаты… У людей была возможность помочь – эти средства шли в госпитали, сиротам и т.п., на другие социальные проблемы. Но еще у людей оставалась замечательного коллекционного качества открытка, плакат и т.п. Эту традицию мы возрождаем в нашем проекте «Линии жизни. Автографы современников».

- В ваших проектах регулярно принимают участие звезды. Это привлекает много людей?

- Я могу сказать, что это привлекает внимание СМИ, несомненно, а через них и широкую публику. Для многих участие знаковых людей важно.


Источник: philanthropy.ru

Краудфандинг: с «Планеты» по «Нитке» на «Добро» и «Благо»

28.09.2013

Один за другим появляются сайты с перечислением разнообразных благотворительных фондов и нужд их подопечных. Благо.ру, Планета.ру, Добро.мэйл.ру и Предание.нитка.ру дают возможность, не вставая от компьютера, помочь детям, старикам, бездомным, природе – на выбор. В каких случаях посетители интернета откликаются?

Краудфандинг: с «Планеты» по «Нитке» на «Добро» и «Благо»

Помогите Приморью: и миллионов мало

Наводнение в Приморье, оставившее без жилья и имущества тысячи людей, было многократно показано в новостях. Желание помочь пострадавшим возникало у многих естественным образом, но новости обычно не дают своей многомиллионной аудитории ответа на вопрос «как» (а часто не дают и намека, что помощь возможна). Те, у кого порыв сохранился на некоторое время, отправляются в интернет – и поисковики выводят их на сайт «амур13.ру». Еще недавно можно было перечислить пожертвование прямо на сайте, а его создатель Митя Алешковский, фотограф и руководитель благотворительного сообщества «Нужна помощь», регулярно писал у себя в блогах о расходовании средств. Теперь на странице «амур13», где по-прежнему размещены видеообращения знаменитостей с просьбой оказать поддержку жертвам наводнения, сбор денег уже не ведется. Крупная ссылка ведет на сбор силами фонда «Предание». Фонд собирает деньги и на собственном сайте, и на платформе «Добро.мэйл.ру». На основной странице сумма пожертвований перевалила за 3 млн руб., – она включает и собранное на платформе – около миллиона рублей.

– Одновременно с нами Александра Бабкина, руководитель свежесозданного ресурса «Добро.мэйл.ру», решила, что нужно помочь Приморью. Мы оказались единственным фондом, который по уставу способен это делать – остальные слишком специализированы, – говорит директор фонда «Предание» Владимир Берхин. – Поэтому сбор с платформы «Добро.мэйл.ру» порциями переводится нам, и это отражается на нашем сайте. В первые сутки там собралось 400 тыс. руб., а теперь собирается от 40 до 70 тыс. руб. в день.

По словам Владимира Берхина, Митя Алешковский закрыл сбор на собственном сайте, когда реально оценил ситуацию в Приморье: «там все настолько плохо, что локальной волонтерской операцией и несколькими миллионами дело не поправишь».

Собрать пять миллионов рублей фонду «Предание» помог и переход жертвователей с сайта «Амур13», и собственная рассылка по адресам прежних благотворителей. Такая рассылка со ссылками на новые материалы и новости фонда происходит примерно раз в две недели, и письмо с просьбой о помощи Приморью получило большой отклик.

– Со дня отправки рассылки мы собирали не менее 200 тыс. руб. за сутки, – сообщил Владимир Берхин. – Непосредственно в пятницу собрали 770 тысяч рублей. На нашей стороне и СМИ, которые продолжают раздувать ситуацию, и отклик заметно выше, чем в случае с Крымском. В Крымске мы собрали 3 млн за два сбора в течение 3 месяцев, а для Приморья собрали 3 млн руб. за две с половиной недели. Впрочем, на помощь Крымску собирали множество организаций, а на помощь Приморью, кроме нас и Русской Православной Церкви, пользующейся в основном другими каналами, – почти никто.

Кроме «Предания», для Приморья деньги собирает межрегиональная ассоциация экономического содействия субъектов РФ «Дальний Восток и Забайкалье». Например, туда перевел свою зарплату за месяц премьер-министр России Дмитрий Медведев и сотрудники ряда государственных структур – в сумме получилось 2 млн руб. Надо надеяться, что у них была возможность проверить прозрачность этой организации: другим членам благотворительного сообщества эта ассоциация пока не была известна ни с доброй, ни с дурной стороны. Обнаруженная сотрудниками «Предания» группа «ВКонтакте», замаскированная под принадлежащую ассоциации, оказалась мошеннической: рядом с реальными реквизитами был размещен чей-то личный номер Яндекс-кошелька.

Пока не начнется наводнение, не жертвуют?

Все остальные фонды, собирающие средства через платформу «Добро.мэйл.ру», не могут похвастаться значительными откликами. Например, фонд «Старость в радость», помогающий жителям домов престарелых и постояльцам «палат милосердия» в больницах, собрал около 2 тыс. руб. на один и 1300 руб. на другой свой проект, размещенный на сайте. В обоих случаях речь идет о получении не более 2-5% от необходимой на проект суммы.

Не намного лучше дела обстоят у «Даниловцев»: треть суммы – 5 тыс. рублей из 15 тыс. – собрано только на организацию занятий с детьми в больницах 147 рублей из заявленных 15 тыс. – на организацию творческих игр в РДКБ, 122 рубля из 15 тыс. – на помощь детям в психиатрической больнице №6, 422 рубля – на помощь бездомным.

– «Даниловцы» действительно почти не продвинулись в сборе средств на ключевых краудфандинговых площадках (Планета.ру, Добро.мэйл.ру, Предание.нитка.ру). Однако наши проекты были запущены в мертвый сезон рунета – в июле-августе. Реальная ресурсность этих площадок станет ясна к январю-февралю, – говорит руководитель «Даниловцев» Юрий Белановский.

Успех сбора в помощь пострадавшим от наводнения на платформе «Добро.мэйл.ру» во многом объясняется тем, что на главной странице проекта всех встречает баннер на всю ширину экрана, приглашающий пожертвовать именно на это. Остальные проекты таких баннеров не имеют, нужно немало терпения, чтобы «долистать» до того или иного фонда. Посетители сайта сильно «распыляются». Четыре волонтерских объединения представлены видеопрезентациями, однако со страницы видеоролика нет прямой ссылки на проекты фонда, так что это не «срабатывает» как способ привлечения волонтеров и денег.

Исполнительный директор фонда «Старость в радость» Анна Русакова считает, что участие в проекте «Добро.мэйл.ру» послужит фонду скорее для повышения узнаваемости, чем для сбора средств.

Фонд «Кислород» (помощь больным муковисцидозом) подключался к платформе «Добро.мэйл.ру» с несколькими целями: для сбора пожертвований, для привлечения волонтеров, а также чтобы просто еще раз заявить о своем существовании (о самом существовании муковисцидоза знает не так много людей, как, например, об онкологии). Сбор денег на несколько опубликованных проектов «Кислорода» идет очень медленно.

– У нас были большие ожидания по части сбора средств, – говорит PR-менеджер и координатор по волонтерам фонда «Кислород» Светлана Ахмедзянова. – Но зато в первые недели работы платформы был хороший поток желающих стать волонтерами, что для нас тоже очень актуально. О муковисцидозе никто толком не знает, к нам редко идут помогать, поэтому, как только с «Добро.мэйл.ру» посыпались уведомления – сразу стало заметно. Кстати, в фонде «Помоги.орг» тоже отмечали, что с «Добра» идет большой поток заявок на волонтерство. Правда, дальше заявок дело редко доходит. Есть ощущение, что многие просто «ставят лайк» в графе «Помощь делом», тут же получают галочку, что помогли, – и этим удовлетворяются. Ведь на «Добро.мэйл.ру» нет проверки, реально ли человек в итоге оказал помощь, а просто сразу ставится плюс.

Кто привлечет пользователей на платформы

У главной страницы холдинга Mail.ru до 60 млн посетителей на главной странице, но на ней нет даже баннера проекта «Добро», искать ссылку на него надо во вкладке «Другое». «Пиарить» свои проекты должны инициаторы того или иного сбора – то есть фонды-участники. Поскольку проектов несколько десятков, некоторые из них во многом совпадают по описанию, одни теряются на фоне других, а пользователи затрудняются в выборе.

– В данный момент мы на своих ресурсах отдельно проект «Добро.мэйл.ру» не пиарим, но на момент его старта, конечно, активно его анонсировали, – сказала PR-менеджер фонда «Кислород» Светлана Ахмедзянова. – Сейчас мы не видим большого смысла пиарить его именно на своих ресурсах, т.к. их аудитория и так состоит из наших постоянных давних друзей, партнеров и жертвователей.

– Нам нет разницы, что пиарить: свой сайт или страницы на «Планете.ру» или «Добро.мэйл.ру», – говорит руководитель «Даниловцев» Юрий Белановский. – Все же оттуда приходят дополнительные деньги, пусть и небольшие. Мы благодарны за любую помощь. Сами по себе и «Планета» и «Добро» – это очень профессиональные площадки, имеющие свою аудиторию, почти не пересекающуюся с той, до которой мы можем достучаться сами.

Для кого платформы нужнее

Большая часть платформ (Благо.ру, Добро.мэйл.ру) открыта только для зарегистрированных НКО с юридическими лицами и банковскими счетами. А проект «Предание.нитка.ру» создан специально для тех, у кого пока нет ни того, ни другого.

– Наиболее выгодны краудфандинговые площадки для тех, у кого пока еще не развит или не может быть развит собственный электронный сбор денег, – считает руководитель «Даниловцев» Юрий Белановский.

С ним согласен Владимир Берхин: например, «Планета.ру» помогла движению «Друзья на улице», не имеющему своего юридического лица, собрать на счет фонда «Предание» средства для покупки необходимых вещей (носков, перчаток и т.п.). Средства не выдавались волонтерам или руководителям движения – фонд «Предание» оплачивал вещи, на которые шел сбор.

Так же устроен собственный краудфандинговый проект фонда «Предание» – «Нитка.ру». Здесь каждый, у кого есть необходимость собрать деньги на доброе дело, но нет своего зарегистрированного НКО и банковского счета, может создать свою страничку и пригласить жертвователей воспользоваться имеющимися у «Предания» платежными системами. Наполнять и «продвигать» свою страничку в интернете должен сам инициатор проекта. Затем фонд оплатит то, на что был объявлен сбор. Здесь удалось собрать, например, 121,5 тыс. руб. из необходимого миллиона на оборудование интерната для детей с нарушениями развития в городе Буй Костромской области (проект «Волшебное лето»), 25,3 тыс. руб. на проект «Дыхание – жизнь» в помощь больным муковисцидозом, 15,5 тыс. из необходимого миллиона на духовно-просветительский центр молодежи при Богородице-Рождественском женском монастыре. На «Нитке.ру» собирают, например, на колокол для провинциального храма – это хороший вариант, поскольку фондов, способных оплачивать такие нужды, практически нет, а сбор путем простой публикации реквизитов в социальных сетях результатов обычно не дает.

Некоторые фонды затрудняются организовать прямой перевод с банковских карт на свои счета. Так, на странице с реквизитами фонда «Старость в радость» указана возможность списать пожертвования с банковских карт только через старейшую краудфандинговую платформу, созданную CAF (Charity And Foundation), – «Благо.ру».

Если же у фонда уже налажен и перевод денег через смс, и прямое списание с банковских карт, то участие в проектах типа «Добро.мэйл.ру» – это уже не решающий прорыв в сборе пожертвований, а скорее способ «не выпасть из обоймы» проверенных и надежных благотворительных организаций.

– Для нас участие в работе платформ – это опыт по представлению нашей работы в виде небольших ясных проектов, это опыт сотрудничества с профессионалами высокого уровня, это связи и т.д. Поверьте, в мире НКО это дорогого стоит. Также это реклама нашего движения. На в последнюю очередь это продвижение той идеи, что социальное волонтерство при профессиональном подходе – это затратная история. Пусть люди не перечислят средства, но хоть поймут, что не все так просто, – говорит руководитель «Даниловцев» Юрий Белановский.

«Даниловцы» не переводят деньги больным людям – поэтому собирать средства им труднее, чем многим фондам. «Даниловцы» ставят целью организацию, развитие и поддержку регулярной (еженедельной) и долгосрочной (более трех лет) социальной волонтерской работы по 14 направлениям (с детьми, бездомными и т.д.). Для этого нужна большая управленческая команда (около 30 человек), так что основные затраты – это организация жизни и работы самого движения. Эта особенность ограничивает число жертвователей.

Почему общие платформы иногда надежнее собственных сайтов фондов

Если человек, впервые задумавшийся о том, как оказать помощь, просто введет в интернет-поисковике запрос «помощь бездомным» или «помощь больным детям», он получит огромные списки организаций и разовых акций. Те, кто уже давно внимательно читают о благотворительности, обычно знают несколько «проверенных» фондов, так что с легкостью выберут, через кого перевести деньги, например, для онкологических больных. Однако «новичку» трудно будет отличить надежный фонд, где все прозрачно и на содержание самой организации идет не более 5-15% от бюджета, от страницы-однодневки с неизвестно чьими реквизитами и яркой бьющей по эмоциям надписью «помогите условной Машеньке».

В таких случаях можно перейти на любую краудфандинговую платформу. Например, сама возможность перевести фонду пожертвование через «Благо.ру» – это гарантия, что НКО прошли предварительную юридическую проверку (в формате Due diligence для НКО) и финансовую проверку фонда CAF, а также отчитываются о привлеченных ими средствах (вплоть до предоставления первичных расходных документов – оплаченных счетов и чеков). На «Благо.ру» представлено более 70 некоммерческих организаций из разных регионов России со своими новостями, срочными проектами (когда сбор актуален до определенной даты) и постоянными нуждами. Здесь можно помочь не только напрямую деньгами, но и в рамках проекта «благотворительность вместо сувениров» или устроив волонтерскую акцию вместе с сотрудниками своей компании. Например, одна московская компания при участии «Благо.ру» выпустила к 8 марта 50 специальных «благотворительных сертификатов» номиналом 800 рублей и подарила их женщинам, получившим корпоративное поздравление. Каждая обладательница такого сертификата могла активировать его на «Благо.ру» и выбрать адресата пожертвования.

«Благо.ру» с 2008 года было единственным краудфандинговым ресурсом в Рунете и за это время собрало 34 034 923 рубля для некоммерческих организаций. В 2013 году у него появились если не конкуренты, то последователи, а возможности жертвователей и благотворительных организаций расширились. Теперь дело за «рекламой» подобных ресурсов: чтобы привлекать новых помощников и средства, необходимо постоянно расширять аудиторию. Если человек и ранее жертвовал десятую часть своего бюджета в помощь нуждающимся, он не сможет переводить больше только оттого, что ему предложили еще один сайт с удобной системой списания с банковской карты.

Александра СОПОВА


Источник: www.miloserdie.ru

Нормальные люди: Юлия Чупова

16.09.2013

Когда Юлии Чуповой исполнилось 30 лет, она прекратила строить и без того успешную карьеру и ушла работать с детскими домами и интернатами. Два года спустя вместе с фотографом Владом Утянским она создала волонтерский благотворительный проект FotoCh child & charity, который существует уже три года. Юлия рассказала «МН», чему научила ребят за время существования проекта и насколько изменилась сама.

— Сколько лет вы в маркетинге?

— После института — ровно 10 лет успешной карьеры в крупнейших западных и российских компаниях. Потому что «надо» и «должна». Вроде бы все было — любимая работа, машина, дом, любимый человек, с родителями все хорошо, но в сердце было пусто.

— И как удалось с этим справиться?

— Я давно слышала о храме св. Космы и Дамиана в столичном Шубине. Еще в Волгограде я читала журнал «Истина и жизнь», который издавался в приходе, и книги о. Александра Меня. И в журналах, и в книгах видела адрес этой церкви. Туда и пошла на катехизацию. Там нашла ответы на многие свои вопросы. В частности, я поняла, что мне нужно больше общаться с людьми, чтобы пробить нарост между сердцем и разумом.

Однажды попала в детский центр «Вдохновение». Там дети-сироты, те, что помладше, находят своих родителей, а те, что постарше, — проходят реабилитацию, обретают профессии. Там я буквально влюбилась в ребенка-сироту, тогда ему было четыре года. Вот так вот вдруг поняла, что «это же мой сын». У меня в жизни все важные повороты происходят через влюбленность (смеется).

— Вы его усыновили?

— К сожалению, в то время  у меня не было возможности для этого, и я решила просто стать другом и помогать чем могу. Для начала —
просто быть рядом. Что нужно ребенку в четыре года? Гулять, играть, узнавать мир. Со временем нашлись люди, которые его усыновили. Было тяжело. Хотя и одновременно очень радостно, потому что вокруг оказалось еще немало детей, которые ко мне тянулись.

И я начала принимать участие в их жизни. Кого-то забирала к себе на выходные, кому-то искала врачей, кому-то даже получилось подарить путешествие в Великий Новгород. Я как-то и не задумывалась о том, что занимаюсь волонтерством, я просто этим жила.

Мне было тогда 27 лет, свободное время было только по выходным, и, надо сказать, эти дни были для меня самыми счастливыми. Потому что только в эти дни я чувствовала себя человеком по-настоящему, когда не тратила свое время на решение пустых коммерческих задач.

— Как появился проект FotoCh и фотоконкурс?

— Однажды я встретилась с фотографом Владом Утянским, теперь уже моим напарником. Он предложил: «А давайте для ребят из «Вдохновения» проведем фотоконкурс».
На тот момент я занималась в этом центре не только снабжением, пиаром, привлечением волонтеров, поддержкой сайта, но и поиском родителей для ребят. Сама снимала все события, приглашала для портретной съемки профессиональных фотографов. Но никто из ребят не проявил к фотографии даже малейшего интереса.

Однако идею с фотоконкурсом вынашивала долго. Моя подруга из компании «Фуджифильм-РО» предложила мне сделать вместе что-то хорошее. Я вспомнила о предложении Влада, позвонила ему, мы встретились. А дальше родился фотоконкурс для всех детей, затем выкристаллизовался сам проект FotoCh.

— Что дает детям изучение фотографии?

— В эпоху цифровых технологий не фотографирует разве что только самый ленивый и, к сожалению, из-за этого появилось огромное количество, назовем так, «словоблудия», фотографического хлама, который не несет в себе никакой художественной ценности. Мы учим детей видеть. Утоляем их визуальный голод.

Мне это чувство хорошо знакомо. Помню, было около 20 лет. Я работала на металлургическом заводе в кабинете со стенами, выкрашенными масляной краской, за окном у меня была кирпичная стена. На работе был интернет. И я начала бродить по разным зарубежным фотогалереям и музеям. В виртуальном мире я «встречалась» с импрессионистами, прерафаэлитами, греческой скульптурой и японской графикой.

Все это рассказываю потому, что наши дети, находясь в детских домах, интернатах, больницах, да и во многих обычных школах, сами того не подозревая, находятся в эстетическом вакууме. Все это безликое безобразие давит на их психику и ранит душу. Хорошо, если повезло с преподавателем и он показывает детям репродукции картин, дает слушать классическую музыку, читает им стихи. А если нет?

Ученики курса «Художественная фотография» Исай и Даниил Ганеевы на занятии в главном здании ГМИИ им. А.С. Пушкина

Ученики курса «Художественная фотография» Исай и Даниил Ганеевы на занятии в главном здании ГМИИ им. А.С. Пушкина

— Почему вы выбрали для них именно фотографию, а не живопись, к примеру?

— У фотографии есть ряд преимуществ перед живописью. Детям с ДЦП легче нажать на кнопку, нежели водить кисточкой по холсту. Если ребенок в больнице, то фотоаппарат продезинфицировал и все, а краски и кисточки?

Детям-сиротам, и тем более детям с умственной отсталостью, с которыми мы работаем, сложно ориентироваться, когда для достижения цели требуется много времени. Ведь у них не решен самый главный вопрос: где их мама и почему она не с ними? Поэтому такие ребята нацелены на мгновенный результат.

Но есть у фотографии и другая сторона медали… Детскому рисунку мы умиляемся, каким бы он ни был, мы видим — вот детский рисунок, а вот взрослый. У фотографии нет возраста. Некачественную или неинтересную фотографию не оправдать тем, что ее сделал ребенок! Не нравится, и все! Нет умиления, нет снисхождения.

На сайте fotoch.org до 20 сентября 2013 года принимаются работы на фотоконкурс. Участники должны быть не старше 18 лет. Уже прислано более 5 тыс. работ.
Призы — самые разные. К примеру, телефонный оператор — спонсор проекта — уже дважды дарил ребятам путешествия. Одно — в Лондон на Паралимпийские игры, другое в Казань на Универсиаду. Есть и такой приз, как год бесплатного обучения по курсу «Художественная фотография» при ГМИИ им. А.С. Пушкина.

— Вы сами как-то изменились за время существования проекта?

— Прошло не так много времени, всего лишь около трех лет. Раньше любила путешествовать одна. Но сейчас предпочитаю с детьми, потому что радуюсь их счастью.

— Если сейчас вам предложат провести собственную выставку, какую тему вы выберете?

— Мечтаю сделать большую передвижную выставку, посвященную изобразительному искусству, «от живописи к фотографии». Взять самые выдающиеся репродукции на определенные темы и дополнить их живыми комментариями людей, влюбленных в эти произведения. А затем продолжить тему работами фотографов и рассказать об изобразительных приемах и в фотографии, и в живописи.

Завершить же выставку хотела бы детскими работами, в которых авторы-дети свою фотографию дорисовывают, копируя или придумывая окружающее пространство. Таким образом совместив, казалось бы, несовместимое.

— Выставка должна была бы пройти в Москве?

— Нет. В далеких от столицы городах и селах, где люди живут почти в изоляции, где нет музеев или они совсем маленькие.


Источник: www.mn.ru

«Зато будет жить, и будет счастлив»

28.08.2013

«Лента.ру» поговорила с сотрудницей фонда «Даунсайд Ап» Юлией Колесниченко о жизни детей с синдромом Дауна в России; о том, почему американцы усыновляли таких детей, а русские — нет; а также о том, как получается так, что почти половину детей с синдромом Дауна родители оставляют в роддомах.

«Лента.ру»: Во-первых, как правильно говорить — синдром Дауна или болезнь Дауна?

Юлия Колесниченко: Синдром Дауна. Не болезнь — потому что синдромом Дауна нельзя заразиться и его нельзя вылечить. Это именно генетический сбой от появления одной лишней хромосомы. Большинство людей думают, что синдром Дауна никогда их не коснется, [притом что] синдром Дауна — это самое частое генетическое отклонение. С ним рождается каждый семисотый ребенок на свете, независимо ни от чего — от цвета кожи родителей, от вредных привычек или их отсутствия у родителей, от того, первый он ребенок в семье или пятый. Есть частое убеждение, что дети с синдромом Дауна рождаются у пожилых родителей — это тоже не так. Вероятность действительно увеличивается с возрастом матери, потому что процент рожающих в молодом возрасте и пожилом — разный.

Вы начали говорить про самые распространенные мифы…

Очень частый миф, что особенные дети рождаются у алкоголиков и наркоманов. Еще некоторые думают, что это можно как-то лечить. Еще [есть] миф, что люди с синдромом Дауна совсем мало живут, что они нежизнеспособны, что они «овощи», что оставлять такого ребенка — безумие. Кстати, это ровно те вещи, которые говорили врачи, абсолютно в них веря, при рождении ребенка с синдромом Дауна в российских больницах. И порой продолжают говорить.

Я читал, что врачи сами часто советуют отказаться от таких детей. Вот Эвелина Бледанс со своим мужем — у них особенный ребенок — выступили с инициативой законодательно запретить врачам предлагать такое.

Да, к сожалению, бывает, что врачи рекомендуют отказаться от особенного ребенка. Причем делают это вскоре после родов, когда мама еще не пришла в себя и очень уязвима. Но, к счастью, многие врачи уже знают и факты про синдром Дауна, и про «Даунсайд Ап». Они могут сказать родителям: есть вот такой центр, к ним можно обратиться, зайти на сайт, почитать информацию, посоветоваться со специалистами. При этом наши специалисты никогда никого ни на что не уговаривают — это один из принципов. Такие решения семья должна принимать для себя только сама. Мы просто делимся объективной информацией, показываем, что у таких детей может быть будущее. Ведь если после этого упавшего, как молот, прогноза врачей мама слышит другие слова, это многое меняет. Если родители узнают, что их ребенок будет не только ходить и говорить, а сможет пойти в детский сад, в школу, заниматься музыкой и спортом, иметь увлечения и друзей, они понимают, что справятся.

Эти дети в семье. Но, насколько я знаю, процент отказов при рождении очень высокий.

В середине девяностых 95 процентов семей, по нашим данным, отказывались при рождении от детей с синдромом Дауна. Сейчас, насколько мы знаем, количество отказов по Москве не больше 40 процентов. И если сравнить с 95 процентами, то разница огромная. А как подумаешь, выходит — каждый второй почти. Сразу холодок — понимаешь, что это еще настолько не тот результат, которого бы хотелось. Но ситуация, конечно же, меняется. Был один детский сад, куда принимали наших детей, сейчас в Москве больше ста.

Принимают в обычные детские сады?

Они тоже самые разные. И специализированные садики, и инклюзивные, и самые обычные. Но ситуация разная. Где-то все поставлено очень хорошо, где-то специалист действительно знает, как работать с детьми с особенностями. Я говорю не только про наших детей, а вообще про детей, которым нужен особый подход. А где-то — как по разнарядке. Сказано: надо принимать — принимают. Родители жалуются: «Приходим, а наш ребенок отдельно, совсем отдельно: кроватка отдельно поставлена, стульчик где-нибудь отдельно». А воспитатель говорит: «А что? А я не знаю. Он вот… Я говорю, давай, Петя, пошли со всеми, а вот он не идет». В некоторых школах есть специальные классы. Дочка коллеги в таком учится. Большую часть уроков они занимаются вместе с остальными детишками без особенностей. Математику и русский язык проходят отдельно по более упрощенной программе. Это не значит, что два плюс два будут складывать до 10-го класса. Конечно, нет — просто полегче. Они не закрыты от всего остального, от всей остальной школы — не входят каким-то своим отдельным входом и выходом.

Что происходит, если мать отказывается от ребенка?

Если ребенок-отказник без особенностей здоровья в 18 лет из закрытых госучреждений все-таки вырывается, то те сироты, у кого есть проблемы со здоровьем или специальные потребности, остаются в системе до конца своих дней. И тогда детский дом сменится домом инвалидов, домом престарелых. Ну, если, конечно, отказной ребенок до этого доживет. Ведь хотя от самого синдрома Дауна никто не умирает, часто он сопровождается сниженным иммунитетом, сопутствующими заболеваниями. И если при нормальных условиях, при заботе любящих людей продолжительность жизни человека с синдромом Дауна практически не отличается от продолжительности жизни всех остальных, то выжить и тем более развиться в бездушном учреждении человеку с особыми потребностями бывает очень непросто.

Например, у многих детей с синдромом Дауна слабое сердце. Значит, таких детей нужно возить в больницу на операцию, потом необходим послеоперационный уход. А кто будет заниматься этим в детском доме? Это должны быть какие-то специальные волонтеры, а волонтеров мы боимся — значит, какие-то нянечки. Они думают: «Господи!.. Тут здоровых бы еще, а… Пусть лучше отмучается и всё, лучше сейчас отмучается, чем еще несколько лет будет мучиться и нас еще мучить». Ну, вернее так — в каком-то будут [заниматься с особенными детьми], а в каком-то нет. Но ни одно, даже самое хорошее сиротское учреждение никогда не заменит маму с папой. И не даст ребенку возможности развиваться так, как он развился бы в семье. Потому что при наличии любящих родителей и помощи специальных педагогов ребенок с синдромом Дауна действительно может научиться всему тому, что и обычные дети. Хотя и будет даваться ему это гораздо сложнее. И он действительно будет особенный.

Я несколько месяцев назад посмотрел документальный фильм «Моника и Дэвид» про двоих детей с синдромом Дауна, мальчика и девочку, влюбленных друг в друга. Они выросли, готовились к свадьбе; в фильме есть и сама свадьба. Потом они устраивались на работу. В России вы не знаете таких случаев?

Насколько я понимаю, [в России] официально не регистрируют браки людей с синдромом Дауна — как недееспособных. Но вот в Уфе, кажется, устраивали неофициальную свадьбу два человека с синдромом Дауна. Но в таких случаях, конечно, и у нас, и на Западе родители продолжают их поддерживать.

Да, в фильме их поддерживали родители, и жили они вместе.

Да, брак есть брак, но при этом всегда родители рядом. Но на самом деле случаи создания семей очень редки, даже на Западе. Но вот пары, каплы среди тинейджеров — очень часто, очень красивые. Я часто вижу фотографии: «А вот Джон и Мэри, они вместе уже два года». И прекрасная фотография Джона и Мэри, они в футболках, кепках, обнимаются очень мило, полноватенькие — ну, какими часто бывают американские тинейджеры.

Почти во всей Европе и США людей с синдромом принимают на работу. В Риме есть ресторан, где все официанты с синдромом Дауна.

Да, и в Европе, и в США люди с синдромом Дауна имеют возможность работать и зарабатывать. В России ситуация, к сожалению, пока совсем другая. Но мы очень надеемся, что делаем шаги к тому, чтобы ее изменить. На Западе чаще всего люди с синдромом Дауна работают в сервисе, в кафе, на почте. Могут заниматься какой-то работой на ресепшне в гостинице. Я знаю случаи — бухгалтерами становятся. Мы очень надеемся, что сделали шажки к этому. Для родителей наших детей это очень тревожный момент. И мы очень надеемся, что — может быть, их силами — так или иначе наше государство поймет, что эти люди могут работать.

Насколько вообще жизнь для особенных детей отличается в России и на Западе?

Там они являются полноценными членами общества, имеют права и знают о них. Не так давно, например, в Испании, женщина с синдромом Дауна стала работать в мэрии. Не уборщицей, а заняла именно соответствующую должность — советника по социальным вопросам.

В США и Европе процент отказов меньше?

В Штатах — очередь желающих усыновить ребенка с синдромом Дауна.

Американцы ведь до закона о запрете часто усыновляли российских детей с синдромом. Теперь они оказались в ловушке.

Этот закон перекрыл кислород, потому что американцы действительно очень охотно усыновляли детей с синдромом Дауна. Когда [Валерий] Панюшкин опубликовал список детей, которые должны были уехать, чуть ли не больше половины в этом списке были дети с синдромом Дауна. А у нас же есть прекрасные, прекрасные чиновники, которые выдвигают очень много теорий. Болезненные есть чиновники, с фантазиями, вроде: «Почему детей с синдромом Дауна американцы хотят? Для органов и сексуальных утех?» Я не буду называть того, кто это говорил. На самом-то деле иностранцы, и американцы в частности, искренне считают, что синдром Дауна — одно из самых простых отклонений. Потому что они знают, что делать. Часто бывают случаи, когда у них уже был опыт воспитания особого ребенка в семье. Многие знают, как с такими детьми общаться, как с ними работать. Они просто понимали, что здесь, в России, от них отказываются. А у них он может вырасти, его выучат, он пойдет работать официантом или администратором. Не станет профессором — ну и что, но зато будет жить, и будет счастлив.

Скольким детям сейчас помогает «Даунсайд Ап»?

У нас сейчас зарегистрировано 3500 детей со всей России. И попасть к нам очень просто: позвонить — и вас включают в программу ранней помощи. И первое, что получают родители, что получает семья, — это пакет так называемой первичной литературы. К самым маленьким, детям до полутора лет, наши педагоги ездят на дом, это называется программа домашних визитов. А с полутора и до семи лет дети ходят на занятия в наш Центр раннего развития.

Кстати, мы работаем как центр ранней помощи, в западном представлении в таких центрах занимаются с детьми от нуля до трех, а мы протянули до семи лет, чтобы по выходе из «Даунсайд Ап» ребенок поступал в школу, чтобы мы знали, что до школы мы ребенка довели полностью. У нас есть основные принципы работы. Первый: в центре внимания находится не ребенок, но и вся семья — ведь поддержка наших специалистов (педагогов, психологов) нужна всем членам семьи. Второй: всю помощь семье мы оказываем бесплатно.

Про родителей, конечно, хотелось бы рассказать многое. Кто-то говорит, что мы сильно помогли, кто-то говорит, что особых, как им кажется, сдвигов у ребенка они и не увидели, но это то место, где они чувствуют, что их ребенок не особенный, что это вообще единственное место на свете, где их ребенок перестает быть особым ребенком, а становится всего лишь одним из детей. И это тоже важно. От очень многих я слышала одну и ту же фразу: «Именно здесь нас и начало отпускать окончательно».

Они используют слово «отпускать»?

«Отпускать», да. Ну, по-разному, кто-то — что «отпускать», кто-то — что стало легче, кто-то — что впервые ушли страхи. По-разному. Например, что это было первое место, где сказали, что ребенок не просто «ну ладно, вырастет, ничего», а что он замечательный. Ты приходишь, тебе специалист говорит: «Какой замечательный ребенок! Смотрите». Ты мама новорожденного ребенка, пришла, увидела детей трех, пяти лет, увидела родителей, поговорила с ними — и все оказывается не так страшно.

Было, кстати, время, когда наши родители ходили гулять с детьми поздно вечером, потому что днем в парк, на площадку прийти очень тяжело. Вечером — чтобы никого не встретить. Бывали неприятные случаи. Например, при виде нашей девочки на детской площадке мамочки срочно начали собирать игрушки из песочницы и оттаскивать своих детей, а наша девочка, маленькая, подходила к ним, говорила: «Вы забыли…» — и начинала помогать им все складывать. Они от нее, наоборот, как от чумы, бежали, а она же им еще и помогала.

Сейчас общество немножко начало узнавать, что нужно быть толерантными. Ездить стали — в Испанию приезжают и видят, что человек с синдромом Дауна может встретить тебя на ресепшне. В Москве есть детский ансамбль «Домисолька», в Кремле выступает. И он — первый профессиональный коллектив, [который] принял в свои ряды ребенка с синдромом Дауна — нашу девочку, Марину Маштакову, выпускницу «Даунсайд Ап». Просто подумали: а почему бы не попробовать? И она пошла, стала заниматься, причем без поблажек. Танцует со всеми, движения выполняет со всеми — абсолютно такой настоящий артист. А сейчас — спасибо «Домисольке» — такой неожиданный эксперимент оказался удачным для всех, и туда через прослушивания прошел уже третий ребенок. Так что, мне кажется, шаги есть, шаги будут, но все начнет меняться, когда наших детей будут видеть на улицах. Ведь откуда рождаются все мифы? От незнания. А увидеть, понять, сравнить не с чем. Вот приходят люди на наши мероприятия — и мифы все испаряются. Видят родителей: они не алкоголики, явно не наркоманы, молодые, большинство моложе 50-ти — это точно. Понимают, что общего-то гораздо больше, чем различий. И что у их детей гораздо больше общего с детишками, чем отличий. И это даже не толерантность — просто появляется понимание, что опасаться, оказывается, нечего. И нам действительно после каждого мероприятия пишут, звонят и говорят одни и те же вещи: «Спасибо, что открыли мне глаза. Я никогда больше никого не назову «дауном» и другим не позволю».

Беседовал Даниил Туровский


Источник: lenta.ru

Профессионалы благотворительности о мошенниках

23.04.2012

Нюта ФЕДЕРМЕССЕР, президент благотворительного фонда помощи хосписам «Вера»

— О чем должен думать человек, который хочет пожертвовать деньги?

— В первую очередь о том, что благотворительное пожертвование — дело ответственное. Бывает, люди говорят: «Да мне ваши отчеты не нужны. Я пожертвования передал, свою часть “работы” сделал, а дальше все на вашей совести». Такой подход — самый неправильный из возможных. Люди серьезно подходят даже к покупке телевизора, а почему к трате денег в благотворительности нужно подходить иначе? Есть замечательная еврейская пословица: «Милостыня должна запотеть в руке дающего». Это базовый принцип. Нужно десять раз подумать, прежде чем помочь.

— Как мне проверить, что мои деньги потрачены не на оплату лекарств по завышенным ценам, благодаря чему фармкомпания и фонд делят деньги?

— Не знаю, у меня нет ответа на этот вопрос. Мне вот только что принесли заявку от Первого московского хосписа на автоклав, и я попросила сотрудника фонда проверить в интернете других поставщиков такого оборудования: может, есть варианты дешевле. Мы так работаем, и я считаю, что все фонды должны проверять, где есть качественная продукция, которая им необходима, по самым низким ценам.

— Как вы проверяете, действительно ли хосписам нужна помощь?

— У нас есть для этого специальный сотрудник. Маша просто едет в региональный хоспис, смотрит, делает отчет, потом мы все это обсуждаем и говорим: «Да, помогать надо». Обычно она ездит туда, где мы знаем, что, скорее всего, дела обстоят плохо: мы получили разные отзывы, пообщались с администрацией. В регионах не обманывают: там все проще, честнее, им нечего скрывать вообще. Если я не ошибаюсь, у липецкого хосписа финансирование — три миллиона в год, а надо сто. Там любой помощи рады. Им привозишь десять шоколадных тортиков — у них уже праздник.

— Как быть с непопулярными у благотворителей тратами?

— Убедить жертвователя в том, что нужно давать деньги на ремонт, оплату тяжелейшего труда медсестер, непросто. Хотя этот труд особенно тяжел в хосписе, где ты 24 часа в сутки находишься не только с пациентом, но и с его близкими, которые плачут, нервничают, злятся и бывают агрессивны — горечь проявляется и так. Реакция у жертвователей обычно такая: если это сложно и платят мало, пускай идут работать в другое место. Но если человек хоть раз в жизни сталкивался с работой хосписа, таких вопросов уже не возникнет.

Еще есть такая вещь, как административно-хозяйственные расходы. В рамках закона о благотворительности на них может идти до 20 процентов средств, потому что, если это крупная НКО, у нее есть офис, который надо арендовать, есть бухгалтер, директор, другие сотрудники, которым нужна зарплата. Но это стоит того. Если бы фондов не было и вся помощь оказывалась физлицами напрямую нуждающимся, ни одна больница не получила бы от благотворителей компьютерный томограф, детские дома и хосписы не смогли бы удержать у себя персонал. Если человек начнет заниматься благотворительностью не через фонд, ему придут в голову самые банальные вещи: отнести игрушки в детский дом, например. И в Москве, и Московской области уже невозможно найти сирот, которым нужны игрушки. Детским домам нужны ремонты, логопеды, учителя. О такой помощи знают именно фонды.

— Вас устраивает отношение в обществе к благотворительности?

— От истории с фондом «Федерация» хочется вообще удавиться, но, с другой стороны, этот же самый скандал сыграл нам на руку: репутация у действительно порядочных, прозрачных фондов, с конкретной, очевидной деятельностью упрочилась. И люди, которые думали, куда дать деньги, потратили свое время и нашли такие фонды.

Мне кажется, сейчас в российской действительности благотворительность — это такой маленький остров, на котором можно почувствовать в стране существование гражданского общества.

— Вы будете помогать хоспису, в котором берут взятки?

— Нет. Как мы можем облегчить жизнь пациента с пролежнями, который лежит в хосписе, где есть коррупция? Передать специальные средства родственникам? Они не знают, что с этим делать. Передать непосредственно в хоспис? Где гарантии, что медсестры или врачи не продадут все этим же родственникам? Доплачивать сотрудникам? Они и так имеют с родственников в карман. Купить оборудование? Где гарантия, что это оборудование не будет сосредоточено в одной, платной палате? Как я могу быть уверена, что в коррумпированной организации деньги фонда пойдут на благо пациентов? Мы не будем помогать хосписам, которые не дают нам доступ к финансовой информации, где не разрешают пообщаться с родственниками пациентов без присутствия медицинского персонала, где не ведется работа с близкими больного.

— Почему эти условия не соблюдаются? Неужели так выгодно брать взятки?

— К сожалению, хоспис с точки зрения коррупции — это Клондайк. Вот представьте: вам нужно поставить пломбу. Можно платно, а можно ту, что похуже, бесплатно. Теоретически впоследствии вы сможете поставить вместо бесплатной пломбы хорошую. А когда вы оказываетесь в ситуации, в которой у вас на руках умирающий родственник с онкологией, у вас нет выбора, у вас не будет потом никогда возможности исправить ситуацию, возможности забыть о том, что с вами по-скотски поступили, не помогли. Почему так важно, чтобы именно в хосписе не было хамства и унижения? Унижение и хамство в роддоме скрашивается рождением ребенка. Унижение и хамство в больнице, где тебе вырезают аппендицит, забудется: ты вылечишься и уйдешь оттуда, а в жизни происходит много всего интересного. Но если у вас на руках уходящая мама и вам говорят, что ее обезболят за деньги, вы продадите последнее, чтобы ее обезболили. К сожалению, в этом плане хоспис — очень легкий способ заработка: здесь нет тех, кто откажется платить.

Немыслимо, чтобы в хосписе даже официально были платные услуги. Хосписы целиком могут быть платными, но только тогда, когда достаточно хороших бесплатных. А если внутри одного учреждения часть коек платная, а часть — бесплатная… То есть пациентам, за которых заплатили, мы должны помогать больше, чем тем, которые лежат бесплатно?

— Вам часто приходится драматизировать ситуацию, чтобы побудить людей давать деньги?

— Я считаю, что это можно делать только тогда, когда надо максимально быстро собрать деньги и нужно убедить людей, что от скорости и объема собранных средств зависит жизнь человека. А в нашем случае зачем драматизировать? У нас и так драматичнее не бывает — уходящие люди. Что говорить? «Если вы дадите деньги, человек умрет не завтра, а послезавтра»? Это вранье. Мне как раз очень хочется не драматизировать, не бить ниже пояса и не пугать, а, наоборот, спокойно объяснять, что происходит. На мой взгляд, помощь этой категории больных должна быть особенно осознанной. Важно, чтобы человек без всякой лишней истерики и драмы понял, что нужно помогать человеку достойно прожить столько дней, сколько ему осталось, даже если это очень немного. Очень приятно, что пул наших сторонников растет и не ротируется: если человек помог нам один раз, он с нами остается. Это очень важно.

Фактически помощь пациентам хосписа — это всегда помощь самому себе, потому что, когда мы даем деньги на лечение больных детей, подспудно сидит: «Слава богу, что это случилось не в моей семье». А здесь себя не обманешь: мы все когда-то умрем, многие будут нуждаться в посторонней помощи в последние дни жизни. И, вкладывая усилия в то, чтобы в этом государстве помощь умирающим выглядела достойно, вкладываешь в свою собственную старость. Это очень важно также для воспитания детей: если они видят, как родители ведут себя по отношению к своим мамам и папам, по отношению к чужим старикам, дети, скорее всего, вспомнят об этом, когда мы сами состаримся. ​

Мария ЧЕРТОК, директор некоммерческой организации Charities Aid Foundation Russia

— Какие виды мошенничества встречаются в благотворительности?

— Мы строим наши программы так, чтобы мошенники не могли даже близко к ним подойти. Например, при оказании помощи частным лицам мы не даем людям деньги в руки.

В рамках программы «Линия жизни», где оплачиваются операции, средства идут напрямую в больницы. Что касается помощи некоммерческим организациям, она всегда идет на основе заявки с описанием проекта. У нас есть целая процедура по валидации наших потенциальных получателей. Потом, когда они потратят деньги, мы проверяем их отчеты. Не было ситуаций, когда кто-нибудь сбежал с деньгами.

— Вас устраивает отношение в обществе к благотворительности?

— Оно становится лучше. Если мы и сталкиваемся с недоверием, то со стороны региональных властей. Такие эпизоды у нас случаются регулярно, и в первую очередь потому, что мы иностранная организация. Для них это становится, странным образом, политическим вопросом. Тем более что на самом верху у нас периодически появляется риторика на тему иностранных организаций: «с чужого голоса» и т.д. На федеральном уровне таких проблем у нас пока, слава богу, не было.

— Говорят, названия фондов мало кто запоминает…

— Да, несколько лет назад в Британии провели исследование, в котором предлагалось сказать, какие благотворительные организации помнят опрашиваемые. Первое место заняла несуществующая организация, название которой просто было очень типичным.

— Какова техника безопасности, если ты хочешь пожертвовать деньги?

— Не надо помогать людям напрямую, если, конечно, это не какие-то знакомые, потому что часто нет возможности проверить, действительно ли человек нуждается. Даже если предоставляются документы, разобраться в медицинских справках, анализах людям, которые не имеют соответствующего образования, довольно сложно. Благотворительные фонды умеют действительно предлагать проверенные случаи. Если эту операцию можно сделать в России, а в Германии она будет стоить в пять раз дороже, то фонд возьмется только за сбор меньших средств. В этом смысле хорошо доверять профессионалам, а именно фондам.

— А как понять, что фонду можно доверять?

— Список проверенных фондов есть на нашем сайте blago.ru. Там представлено около 60 организаций, от которых мы регулярно получаем отчеты о расходовании средств, полученных через наш сайт. Разумеется, этим списком добросовестные организации не исчерпываются.

— Какие мотивы встречаются у благотворителей?

— Вообще-то правильная, стратегическая благотворительность, особенно если речь идет о богатых людях, должна опираться не только на личную мотивацию, но и на некоторое объективное представление о том, что в обществе нужно. Чтобы не создавать известного эффекта, когда все бегут с новогодними подарками в детские дома, где у сирот полным-полно подарков. Компании — это другая история. Компании жертвуют совершенно рационально, это способ повышения лояльности сотрудников, улучшения отношений с местными властями, привлечения поддержки населения, пиара, маркетинга. И слава богу. Если у компаний не будет рациональной аргументации, они прекратят давать деньги. Просто потому, что они в первую очередь должны умножать прибыль акционеров. Благотворительность — не их основное занятие.

— Как быть с той, по сути, конкуренцией, которая есть между нуждающимися? Какие там работают законы?

— Помогают девочкам с голубыми глазами и русской фамилией. Детям постарше и с какой-нибудь нерусской фамилией уже помогать не хочется. Честно говоря, меня сильно смущает, что представление о благотворительности сводится исключительно к помощи больным детям. Говоря прямо, больных должно лечить государство за счет бюджета и обязательного медицинского страхования. Благотворительность — это еще и про культуру, окружающую среду.

— Но фондам предъявляют претензии из-за непопулярных трат.

— Понятно, что среднестатистический жертвователь за свою тысячу рублей хочет чуда. Но благотворительность способна катализировать долгосрочные, полезные для общества изменения. Если бы не фонд «Подари жизнь», не возникло бы темы орфанных заболеваний, не был бы построен Центр детской гематологии, не было бы представления о том, что детский рак излечим. Это все произошло благодаря активности фонда. Многие НКО начинали с того, что оплачивали лечение детей, а потом поняли, что это черная дыра: если системных изменений не происходит, никакое общество не в состоянии собрать столько денег, чтобы всех вылечить за свой счет. Поэтому надо менять систему, законы, бюджетную политику. Надо создавать инфраструктурную услугу для того, чтобы лечение было более эффективным: организовать, например, регистр доноров костного мозга.

— Что делать, если благополучатели начинают что-то требовать, предъявлять претензии?

— Думаю, это может происходить в ситуациях, когда благотворительность порождает иждивенчество и ощущение, что так оно и должно быть. Это как с детьми из детских домов, которые каждые три месяца меняют мобильные телефоны, просто потому, что сиротам постоянно приносят такие подарки. Для начала, мне кажется, надо перестать сводить благотворительную помощь к передаче вещей. Иногда они необходимы, но, думаю, людям, попавшим в тяжелую ситуацию, важнее всего результат лечения, участие, человек, с которым можно поговорить.

— Понятно, что у нас несколько странное законодательство. Может ли благотворительный фонд работать и не нарушать его?

— У нас на самом деле не такое плохое законодательство, и постепенно оно становится лучше. Хотя иногда приходится идти на довольно заумные комбинации.

— Но ведь иногда даже комбинации не помогают.

— Бывают случаи. До недавнего времени, например, по нашему законодательству НКО, получающие безвозмездно какие-то услуги, должны были оплачивать налог на прибыль с рыночной стоимости. Предположим, центральная газета разместила на четверть полосы рекламу некоммерческой организации. По идее НКО должна была уплачивать налог на прибыль с рыночной стоимости рекламы. В центральной газете четверть полосы стоит 500 тысяч рублей или около того. Понятно, что никакая некоммерческая организация не в состоянии выплатить такую сумму. На определенные нарушения НКО вынуждены идти в силу того, что некоторые нормы закона, с одной стороны, несправедливы, а с другой — не действуют. Так что риск быть привлеченным за них невелик. К счастью, именно это положение закона было скорректировано в этом году.

Людмила ШАХМАТОВА, сотрудник благотворительного интернет-фонда «Помоги.Орг»

— Какие виды мошенничества возможны в благотворительности?

— Основная опасность такого рода приходит через интернет. Вот пример: человек получает рассылку, что какому-то ребенку необходима помощь. Даются либо реквизиты, либо ссылка на соответствующую страницу в интернете. Что правильно в этом случае сделать? В первую очередь нужно поискать информацию о ребенке, для которого просят деньги, потому что фонды практически никогда не делают массовые, спамерские рассылки с просьбой оказать помощь. И в 90 процентах случаев такие письма мошеннические. Скорее всего, информация об этом ребенке будет висеть на сайте какого-то фонда, а помощь этому ребенку уже оказана. В таком случае надо просто сравнить реквизиты фонда, который собирал деньги, с теми, что указаны в письме.

Возможно и такое: банковские реквизиты совпадают, а в данных об электронных платежных системах значится частное лицо. Относительно недавно у нас была такая ситуация: один человек взял информацию о семье, которой мы помогли два года назад, с нашего сайта, с форумов, где писала мама, сделал просьбу от лица матери и отправил по множеству адресов, указав наши банковские реквизиты, но при этом данные о «Яндекс.Деньгах» и Webmoney были его. Нам на этих девочек пришло около 80 тысяч рублей. И можно примерно представить, какую сумму получил мошенник, если учесть, что большинству пользователей проще перекинуть 100 рублей через «Яндекс.Деньги», чем дойти до банка и отправить средства на счет. К сожалению, ничего пока сделать с этими мошенниками нельзя. Не было еще случая, когда уголовное дело такого рода оказалось доведено до конца. Процедура возбуждения очень сложная: надо собрать заявления от нескольких потерпевших, причем это не может быть ни мама ребенка, ни фонд, — только люди, перечислившие деньги, причем сумма должна быть больше 1000 рублей, и жертвователю необходимо доказать, что эти деньги были для него крупной суммой. Мы просили своих знакомых отправить деньги мошеннику, который собирал средства на нашего подопечного ребенка, сами отправляли пять тысяч рублей. Уголовное дело было в итоге заведено, причем только благодаря содействию СМИ. Этот предприимчивый молодой человек был задержан, но он пообещал маме ребенка перечислить собранные средства на ее счет. Дело прекратили, и все наши труды пропали даром. Мы очень надеялись, что это будет первый случай, когда человек получит по заслугам, но не срослось.

— Как могут обмануть в зарегистрированном фонде?

— Мне сложно ответить на этот вопрос, потому что у нас нормальный фонд и понять мошеннические схемы нам очень тяжело. Мы думаем, как собрать деньги на детей, а нечестные фонды думают, как эти деньги вывести. Наверное, можно работать с левыми поставщиками, за откаты: договориться с фармацевтическими компаниями или аптеками о «покупке» препаратов, несчастной маме с больным ребенком подсунуть пустой лист на подпись, после чего указать в нем, что ребенку приобрели лекарства. Я слышала, что кто-то договаривался с компаниями, которые занимаются организацией праздников, о проведении благотворительного мероприятия в одной больнице за полмиллиона рублей. Понятно, что ивент-агентство и фонд списанные деньги делят.

— И как не напороться на такой фонд?

— Если вспомнить историю с фондом «Федерация», то обратите внимание: до него никогда еще не ездили трамваи с фотографиями учредителей и попечителей благотворительных организаций, никогда не висели растяжки фондов. Какой-нибудь скромненький баннер — это да. У НКО нет бюджетов на такую рекламу. Если через Арбат висит растяжка какого-то фонда, либо это кит благотворительности, как «Подари жизнь» или Российский фонд помощи, либо надо его очень хорошо проверить. Потому что крупным фондам могут пойти навстречу в предоставлении бесплатной рекламной площади. Однако у менее известных НКО, но не менее честных, денег на рекламу нет.

На самом деле столкнуться с нечестным фондом гораздо сложнее, чем с честным. Наверное, лучше всего работать с организациями, которые объединяют благотворительные фонды. К примеру, есть Московское благотворительное собрание «Все вместе», в которое входит большое количество фондов. Но попасть туда нелегко, потому что репутация претендента проверяется членами МБС, которые заинтересованы в том, чтобы принимать только честные, прозрачные организации. А если говорить о конкретных названиях, первое, что приходит в голову, — «Подари жизнь», «Линия жизни», Российский фонд помощи, «Адвита», «Созидание». Они зарекомендовали себя давно, с ними смело можно работать.

Внутри благотворительного сообщества мы все знаем, какие фонды честные, какие нет. Кроме фонда «Федерация», есть еще не очень порядочные НКО, но я бы не хотела о них говорить. Любой скандал негативно скажется на благотворительности в целом.

— С какими мотивами люди идут в благотворительность?

— Пути, по которым благотворители приходят к этому делу, нас вообще не интересуют. Руководитель Российского фонда помощи Лев Сергеевич Амбиндер говорит: «Мы помогаем не бедным — мы помогаем богатым. Мы помогаем им вспомнить о том, что хорошего в них есть». Ныне покойная Ольга Алексеева занималась благотворительностью последние лет двадцать своей жизни. Сначала в России, потом в Великобритании. Она общалась с теми людьми, которые входят в списки журнала Forbes и сильно ограничены государством. Она считала, что благотворительность для богатых — это то поле, где они могут почувствовать свою свободу.

Если бы у нас благотворительностью занималась даже половина трудоспособного населения страны, мы бы не бегали с пеной у рта и не кричали: «Пожалуйста, дайте денег: ребенок умирает!» Если бы люди выделяли по 100, 500 рублей из семейного бюджета, но регулярно, то оказывать помощь нуждающимся было бы намного легче. На Западе благотворительность давно стала делом привычным, но и система здравоохранения там построена по-другому, там дети не умирают от излечимых болезней из-за того, что у родителей не нашлось средств. А у нас в этом году несколько детей погибло, потому что мы не успели собрать деньги на операции на сердце. К слову, за границей очень любят помогать русским детям и детям из Африки. Потому что, например, у немцев нет возможности собрать деньги для операции на сердце у немецкого ребенка: такая операция оплачивается либо по страховке, либо государством.

— Собирая деньги на ребенка, вы часто драматизируете ситуацию?

— Мы можем написать, что, если не привезти донорский костный мозг ребенку в течение 24 часов, этот больной умрет. Да, донорский костный мозг не погибнет ни через 48 часов, ни, возможно даже, через 72 часа. Но чем дальше, тем меньше шансов, что он приживется. У ребенка в этот момент убили весь иммунитет. Наверное, если врач с костным мозгом вовремя не прилетит, иммунитет можно поднять снова, но это опасные игры. И поэтому, когда мы говорим, что ребенок погибнет, это не преувеличение — вероятность такого исхода велика. К тому же поиск доноров костного мозга и его доставка стоят около 17 500 евро. Такие деньги собрать нелегко, и нужно сделать максимум для того, чтобы трансплантация состоялась при наиболее благоприятных условиях, от этого будет меньше осложнений, и повторная операция может не потребоваться.

Конечно, мы переписываем письма с просьбой о помощи, которые нам присылают родители: имея какой-то опыт работы в благотворительности, мы понимаем, что цепляет, что не цепляет. О чем-то мы умолчим, что-то мы добавим, но суть от этого не меняется. Одну историю можно написать совершенно по-разному. Можно сказать: «Есть Ваня Иванов, 12 лет, ДЦП, живет с мамой, нужна помощь». А можно: «Когда ребенку поставили диагноз, папа бросил семью, потому что был не готов жить с этим и вкладывать в ребенка такие деньги. Ваня с мамой живут в селе». Посмотрю акты соцзащиты: ага, напишу про печное отопление, придумаю, как там мама бегает, разрывается между колодцем и неходящим ребенком — не знаю, разрывается она или нет: может, им воду приносят соседи. Если я напишу про этот колодец, люди с большей охотой дадут деньги. Мы не удаляемся от истины: мы ведь проверили — помощь действительно нужна. Для этого мы выясняем материальное положение семьи, изучаем акты соцзащиты, где описана ситуация в семье, условия жизни, доход и т.д. Случаев, чтобы комиссию соцзащиты подкупали, я не знаю.

— Как быть с той, по сути, конкуренцией, которая есть между нуждающимися? Какие там работают законы?

— Пока люди больше готовы помогать голубоглазому ребенку с пороком сердца или онкологией, чем сорокалетнему мужчине, который сломал позвоночник. Понятно, что ребенка жальче, он такой маленький, хорошенький, только начинает жить. Сорокалетнего мужчину тоже жалко, но деньги уйдут девочке с пороком сердца. Однако если бы все отдавали средства на девочку, тогда ни фонда помощи взрослым «Живой», ни нашей программы «Травмы позвоночника», по которой в принципе проходят люди старше 20 лет, не было бы. А им деньги собираются нормально.

Есть какие-то приоритеты, созданные СМИ и самими фондами, — онкология и пороки сердца. А вот генетические заболевания, все, что связано с центральной нервной системой, — это менее любимые направления, потому что в таких случаях до конца человека пролечить невозможно. Но вообще-то многое зависит от умения благотворительного фонда правильно подать информацию. Как ни странно, часто бывает, что чем хуже выглядит человек, тем лучше.

— Есть ли какие-то особенно непопулярные статьи расходов благотворительных фондов? И как вы их покрываете?

— Конечно, среднестатистический жертвователь заинтересован в том, чтоб спасти Ваню Иванова. А среднестатистический фонд заинтересован в том, чтобы оказать ощутимую помощь всем детям с определенным диагнозом. Возникает проблема: 10 человек оказали помощь Ване Иванову, и для него собралось денег больше, чем необходимо. Фонд передает остаток средств на Петю Митина с таким же диагнозом. Жертвователь может возмутиться и сказать: «А я хочу, чтобы Ване еще что-нибудь на мои деньги купили». Но мы понимаем, что у нас еще 20 петь митиных, которые ждут помощи. А мы просто так красиво рассказали про Ваню специально, потому что у нас есть дети, на которых, как мы понимаем, деньги будут собираться хуже.

Совсем крупные фонды решают более глобальные задачи. В «Подари жизнь», например, понимают: какой-нибудь дорогостоящий антибиотик для Вани Иванова — это, конечно, хорошо, но до сих пор еще нет средств для обработки палат. А отдельно собрать деньги на это очень тяжело. Поэтому фонд рассказывает про Ваню Иванова, а на самом деле оказывает гораздо более существенную помощь. И вообще-то жертвователям надо с этим смиряться. В какой-то степени это воспитание общества.

— Из-за чего разочаровываются люди, начинающие заниматься благотворительностью?

— Волонтеры разочаровываются из-за того, что они хотят сидеть с ребеночком, читать ему книжку и держать его за ручку. Но дети разные, и многим не надо, чтобы им читали книжку. В данный конкретный момент может потребоваться, чтобы кто-то рано утром забрал на вокзале анализы ребенка, переданные с проводником, и отвез в больницу. Но стандартное письмо от волонтера все же: «У меня нет денег, но я очень хочу помогать. Я бы хотел приехать в больницу пообщаться с детишками». Слово «детишки» используется обязательно. Но мы считаем, что человек должен что-то с детьми делать, как-то с пользой занимать их. Например, порисовать, повырезать из цветной бумаги. После того как мы озвучиваем эти требования, люди быстро пропадают.

— Вправе ли человек, который жертвует, ждать «спасибо»?

— Продолжая предыдущую тему, скажу, что волонтеры еще разочаровываются, когда им в ноги не падают и не благодарят за то, что они пришли и порисовали с детьми. Но почему тебе должны говорить спасибо? Ты сам захотел, пришел.

Волонтеры хотят слышать «спасибо», жертвователи хотят слышать «спасибо», но проблема в том, что не все спасибо умеют говорить. Некоторые не благодарят, потому что считают, что им должны, ведь у них ребенок-инвалид. Некоторые не благодарят, для них болезнь ребенка была настолько большим стрессом, что, когда проблема остается позади, они хотят забыть и все с ней связанное, в том числе и помогавших людей. Кто-то не говорит спасибо в силу своего воспитания. Многие считают, что благотворительные фонды — это государственные организации и таким образом государство выполняет свои обязанности. Так что получается, что еще одна задача фонда — обзванивать родителей с просьбами прислать благодарственные письма.

— Вы будете помогать больнице, в которой берут взятки?

— Даже если мы будем знать, что все врачи поголовно в этой больнице берут взятки, но там хорошо лечат, мы будем с ней сотрудничать. Просто у нас нет клиник, где нет коррупции. Существуют больницы, которые являются лидерами в своей сфере. И, например, сейчас в одной из клиник не то что мест по квоте нет, там выстроилась очередь из тех, кто хочет дать взятку, лишь бы в эту клинику попасть. Просто это лучшая клиника, и там лучшие хирурги. И люди готовы продать последнее, чтобы они сами или их близкие лечились там.

И взятки там брать будут, потому что зарплата хирурга у нас — 18 тысяч рублей. А на Западе такие хирурги получают за час в разы больше. Чтобы оставаться в России и спасать российских пациентов, хирурги берут взятки. И остаются у нас, слава богу. Недавно была ситуация, когда главный хирург клиники, с которой мы сотрудничали по порокам сердца, уехал за границу. А он делал уникальные операции. Этот врач не смог переносить в целом ту ситуацию, в которой оказывается медик в России. Поэтому теперь нам приходится отправлять детей в Германию, возможно даже, к русским врачам, для чего собирать не 250 тысяч рублей, а 30—40 тысяч евро.

Екатерина ЧИСТЯКОВА, директор программ благотворительного фонда «Подари жизнь»

— Какие виды мошенничества встречаются в благотворительности?

— Как у любого известного фонда, у «Подари жизнь» случаются клоны. Главное — вовремя о них узнавать, но до тех пор, пока нам из региона не сообщат, мы будем не в курсе. Имя у нас известное, и отчасти это спасает. Люди пишут: «Ваш фонд к нам обратился», — и таким образом мы узнаём: что-то случилось.

Например, в Хабаровске некое агентство от имени нашего фонда хотело проводить праздник со сбором средств. Пришлось уведомить и администрацию края, и местные СМИ: то, что делает эта компания, — мягко говоря, неправда. А вот совсем недавно в Петропавловске-Камчатском группа людей ходила по квартирам и собирала деньги для подопечных фонда «Подари жизнь». В ответ на просьбу подтвердить свои полномочия они показывали бланк фонда с подписью. Мы уведомили местные власти и СМИ о том, что у нас нет ни волонтеров, ни представителей на Камчатке и что денег такими методами мы не собираем. Все способы, как сделать пожертвование, указаны на нашем сайте. Поэтому, если к вам в квартиру стучится человек и просит денег для нашего фонда, знайте, что это мошенник. И постарайтесь сообщить об этом в полицию и нам.

Есть фонды, которые приобретают лекарства по завышенной цене. Бывает, что и пациенты присылают нам не вполне добросовестные обращения. Например, к нам в фонд обратилась мама девушки, которая перенесла операцию в Израиле. Они хотели за счет «Подари жизнь» получить лекарства для продолжения лечения, прислали все необходимые названия, выписки. Когда я позвонила маме с вопросом: «У вас дозировки препаратов везде указаны разные — так что же вам купить?» — мама поняла, что ей пришлют не деньги, а лекарства, и была разочарована. Оказывается, лекарства пациентке дает местный Минздрав, а семья надеялась просто получить деньги. То, что нас спасает в подобных ситуациях, это отчетность. Мы требуем ее с пациентов. Так не бывает, чтобы мы перечислили какую-то сумму на сберкнижку, а пациент не поехал на лечение или не купил лекарства.

Когда вы покупаете одежду, вы наверняка смотрите, как шов обработан, все ли пуговицы на месте, какая ткань. Когда вы участвуете в благотворительности, вы тоже должны обращать внимание на правдоподобие истории, на полную и прозрачную отчетность.

При организации помощи мы с пациентами общаемся довольно плотно. Мы заключаем договор, просим все документы, подтверждающие медицинские назначения. Мы обязательно обсуждаем эти назначения с экспертным советом фонда для того, чтобы понять, насколько они оправданны. Просто не хотелось бы финансировать чью-то врачебную ошибку. Эти бюрократические процедуры помогают понять, что стоит за той или иной просьбой.

И потом, многие наши подопечные всегда на глазах. Если мама с ребенком лечатся в одной из наших подшефных клиник, то видно, кто во что одет и что у ребенка сегодня было на завтрак. В отделениях у нас есть врачи, волонтеры. Можно заглянуть в холодильник и посмотреть, что стоит на полочке. Иногда бывает: семье больного ребенка буквально нечего есть, но родители стесняются обратиться за помощью. Тогда о нуждах семьи рассказывают волонтеры или медики. Но есть, конечно, такие артистичные товарищи, которые хорошо умеют просить деньги. Когда я еще была волонтером, одна мама уезжала из больницы с пятью скороварками. Потому что она попросила пятерых человек ей помочь: ей ведь так нужна скороварка! Со временем к таким людям выработался иммунитет.

Если случается, что мама злоупотребила щедростью благотворителя, то в большинстве случаев это происходит после того, как сам благотворитель настоял: «Я хочу помогать именно этой семье». Но обычно мы направляем жертвователей к самым нуждающимся: мы ведем специальную табличку, где записываем, кто из пациентов какую помощь получил. И направляем благотворителей к тем, кому помощь пока не оказана.

— Предъявляли ли вам когда-нибудь благополучатели претензии?

— Мама больного ребенка находится в ситуации сильного стресса: она только что столкнулась с болезнью ребенка, приехала в чужой город, а тут еще им дали не новую коляску для ребенка, а бывшую в употреблении. И она разрыдалась и накричала на благотворителя. Это как последняя капля: у вас с утра не задался день, одно не получилось, второе, третье, разбилась чашка — и тут все слезы, которые не пролились, проливаются сполна, и горе тому, кто оказался рядом с этой чашкой.

Про благодарность вспоминаешь, когда приходят и начинают требовать что-то еще, несмотря на то что получили уже очень много. Когда после того, как ты купил торт, с тебя требуют вишенку к этому торту, хочется не то что благодарности, а понимания со стороны человека: наши силы тоже исчерпаемы.

— Естественно, у благотворителей и волонтеров бывают разные мотивы, не всегда симпатичные. Вы прекращаете сотрудничество с этими людьми?

— Даже если человек ведет себя не вполне адекватно, значит, у него какая-то проблема, боль. Иногда приходят люди, которые, вероятно, испытывают дефицит любви к себе и через волонтерство пытаются как-то его компенсировать: несчастный одинокий больной ребенок, он будет тебя любить и нуждаться в тебе, если никого больше рядом нет. Но людей, пришедших в благотворительность решать такие проблемы, немного.

Есть и обратные примеры. У нас одно время был волонтером такой человек — Олег Колосов. У него визитки были сделаны из пачки из-под «Геркулеса»: нарезал картонку и написал свое имя и телефон. Он был школьным учителем и строго по расписанию по определенным дням ездил в больницу, чтобы заниматься с детьми физикой и математикой.

— Одна из главных претензий к благотворительным фондам: «В стране столько нуждающихся детей, а вы на ремонт больничных коридоров деньги тратите».

— Да, у фонда есть траты, которые не очень популярны. Мы ведь платим не только за лекарства, но и, например, за обучение врачей и медсестер. Грамотная сестра принесет гораздо больше пользы. Но, естественно, мы отчитываемся честно и пишем, что деньги идут и на это, и на зарплаты сотрудникам фонда, и на мобильную связь. Однако мы никогда не оплачиваем рекламу, никакие рекламные ролики мы не снимаем за деньги. Фонд не платит за звук на концертах, за сцену, за работу артистов.

— Насколько я знаю, больницы предпочитают получать лекарства и другую помощь от благотворительных фондов тихо, не особенно афишируя. Почему?

— Культуры принятия помощи у государственных учреждений нет по нескольким причинам. Если государственная больница получает благотворительную помощь, значит, ей чего-то не хватает. А почему не хватает? Потому что главврач якобы недоработал. Поэтому принять благотворительную помощь для главврача — плохо: кто-то может усомниться в его состоятельности как руководителя. А вторая проблема: мало кто хочет что-то делать. На самом деле врачам нужно рассчитать, сколько лекарств необходимо, надо составить заявку, выслать еще ряд документов, заключить договоры — дополнительные хлопоты. Многие медицинские учреждения просто не умеют работать с благотворителями. Но со временем, конечно, все привыкают.

Ольга КАПИТУЛЬСКАЯ, финансовый директор фонда «Подари жизнь»

— Как сделать так, чтобы работе фонда поверили?

— Налоговая инспекция требует от юридических лиц, которые дали нам деньги, подтверждения того, что это было действительно пожертвование, а не скрытая оплата услуг. В качестве доказательства от нас нужен отчет, куда ушли средства. Сейчас это хит сезона — мы отчитываемся, не покладая рук. И еще из прошлого благотворители периодически возникают: «Помните, в 2008 году мы вам перевели пять тысяч рублей? А еще две тысячи в 2009-м? Теперь нам нужны отчеты». И мы весь ворох финансовых документов, конечно же, копируем и передаем компаниям.

Частным лицам мы тоже стараемся вручать отчеты, потому что такие документы в том числе повышают доверие к нашей работе. Перед Новым годом всем, чей адрес знаем, мы рассылаем открытки и пишем большое письмо: «Вот куда фонд потратил ваши деньги. Спасибо». Отчет, естественно, в общих чертах, потому что подробности за каждый месяц всегда есть на сайте. Пока никто не жаловался.

— Что категорически нельзя делать фонду?

— Нельзя обманывать, нельзя врать благотворителям: это можно сделать только один раз и дальше поставить на себе крест.

Как в игре «Сапер». Нельзя, например, говорить, что на эти деньги мы вылечим ребенка. Как минимум потому, что мы не лечим, не надо брать на себя чужие функции. Чем честнее и подробнее ты объяснишь, тем больше к тебе доверия. Мы не скрываем: да, онкология лечится не у всех. Мы просто должны все стараться: врачи, мамы, сами пациенты. А фонды ищут деньги на лекарства, потому что нельзя лечить онкологию наложением рук и зеленкой.

Татьяна ЛОБАНОВА, руководитель отдела по пациентской работе благотворительного фонда «Подсолнух»

— Работа с тяжелобольными детьми — это ведь психологически тяжело. Как вы выдерживаете?

— Первый приход в больницу к детям на меня произвел сильное впечатление. Но когда ты долго их знаешь, то учишься думать не о плохом, а о хорошем.

О том, что вот мы полепили из пластилина, и у них поднялось настроение. Им купили лекарства, — они смогли поехать домой. То есть стараешься рассуждать не длинными периодами. Понятно ведь, что не все эти дети проживут долго. Цинизма и огрубения я за собой не наблюдаю. Бывают моменты, когда понимаю, что стала реагировать не так бурно, как раньше. Я теперь знаю, что тяжелых моментов не избежать и нужно научиться это принимать. Я не стала циничнее — я стала спокойнее.

— Вас не смущает, что мотивы для благотворительности у компаний часто далеки от филантропических?

— Да, чаще всего у крупных компаний мотив для пожертвований — пиар на тему социальной ответственности. Но благодаря этому дети могут получать лекарства. И мамам, и фонду без разницы, ради чего компания жертвует деньги.

У дружественного фонда был такой случай. Они собрались проводить какую-то акцию с компанией-благотворителем. Для этого нужно было выбрать ребенка, которому бы и собирали деньги. И компания предъявила кучу требований: «Это должен быть ангелочек с белыми волосами, кудряшками и пр. Этот ребенок не такой, этот тоже». После нескольких дней мучительных поисков фонд написал компании довольно жесткое письмо: «Мы не вещь какую-то выбираем, а ребенка». После этого до благотворителей все дошло, и они даже извинялись за то, что увлеклись.

— Но частные лица тоже иногда делают это ради пиара.

— Есть мнение, что помогать надо тихо. Если ты помогаешь ради собственного пиара, это низко и гадко, лучше тогда это не делать. Но я как человек, который работает в благотворительном фонде, который знает детей, умирающих без лекарств, честно скажу: это не важно. Главное, чтобы кто-то помог. К тому же чем больше люди кричат о том, что помогают, тем больше они обращают на благотворительность внимание других.

— Фондам тоже нужен пиар?

— Когда про фонд никто ничего не знает, и доверия к нему особенно нет. Мы как-то устраивали благотворительную акцию на ралли ретроавтомобилей. После ралли всегда бывает банкет, на котором фонд что-то делает. И вот однажды мы с другой сотрудницей фонда стояли около ящика для сбора денег, раздавали листовки, рассказывали о фонде. Люди, которые участвуют в ралли, довольно обеспеченные, все проходило в каком-то хорошем дорогом ресторане, заезд был ночной, и мы, естественно, надели вечерние платья, чтобы не выделяться. Мимо нас проходили два мужчины, один из них уже начал доставать деньги, а другой посмотрел на нас и сказал: «Не давай им денег. Я тебя лучше с другим фондом познакомлю: там не такие пафосные сотрудники». Видимо, нам надо было прийти в лохмотьях.

Есть один фонд, который помогает детдомовским ребятам, попавшим в больницу. Об этой организации мало кому известно, пиара у них никакого. Дело в том, что, когда фонд основали, к нему известные люди привлекли довольно крупных благотворителей. С тех пор эти жертвователи дают столько денег, сколько нужно, и в дополнительных источниках фонд не нуждается.

Есть много маленьких, неизвестных фондов, которые о себе не говорят, но занимаются конкретными делами. Чаще всего такие организации создаются, потому что кто-то лично столкнулся с этой проблемой и захотел помочь другим. Например, у Константина Хабенского есть фонд, который помогает детям с опухолями мозга.

— Как отличить честный фонд от нечестного?

— Стопроцентный способ — залезть в бухучет, счета, балансы. Еще важен состав попечительского совета. Чем больше в нем известных, серьезных людей, тем больше к нему доверия.

Есть такой фонд — «Созвездие». Они пропагандируют мир. Просто мир. Они предлагали нам сделать вместе с ними и Никосом Сафроновым какое-то мероприятие, где этот художник должен был стразами Сваровски выкладывать портреты. А после планировали сделать аукцион. Часть денег пошла бы нам, — нам это было абсолютно выгодно. Но так как мы не понимали, куда пойдут остальные собранные средства, что это вообще за фонд и почему о нем столько сомнительной информации, мы решили не участвовать.

Ольга УШАКОВА, генеральный директор благотворительного фонда «Остров надежды»

— Какие виды мошенничества встречаются в благотворительности?

— В честной благотворительной организации в ближайшее время после пожертвования человек видит, что деньги приняты, а потом там же указывается, куда они потрачены. Но выкладывать на сайте счета целиком и медицинские документы не всегда этично: не каждый родитель хочет, чтобы все подробности состояния ребенка оказались в общем доступе. Но у нас, если жертвователь просит посмотреть эти документы, по согласованию с родителями, мы их можем предоставить.

Есть такой тонкий момент, как административные расходы. По закону на это разрешается тратить не больше 20 процентов доходов фонда. Теоретически сотрудники могут начислять себе большие зарплаты, особенно если организация крупная, и 20 процентов — внушительная сумма. Но информация о таких расходах появляется в конце каждого отчетного периода. Честный фонд, не стесняясь, публикует эти данные.

Еще есть такая мошенническая практика, как использование посредников. Например, российский фонд собирает деньги на лечение российского ребенка за границей. Как правило, это Германия, Израиль, Бельгия, США. И для русского фонда коммуникации осложнены расстоянием. Например, c Германией, с которой мы чаще всего работаем, достаточно сложно договориться. Там очень хорошие доктора, но служба приема иностранных пациентов — крайне медленная: пока получат документы, пока подумают, пока выставят счет, — как правило, проходит месяц, а то и два. Посредники на местах, русские, которые там уже натурализовались, очень упрощают в этом плане работу: контактируют на родном языке с больницами, приезжают туда, обсуждают детали на месте — ускоряют процесс. Но большинство таких людей предпочитают, чтобы деньги переводили на их счет, и потом они сами должны рассчитываться за лечение. И непонятно, какую сумму они берут себе, — за этим не уследишь. Мы таких ситуаций избегаем, работаем непосредственно с клиниками или вот нашли людей в Германии, с которыми удалось договориться, что мы переводим деньги на счет больницы. Эта фирма просит только оплату конкретных услуг, расписано все по пунктам. Сейчас уже многие отходят от практики работы с посредниками, которые требуют деньги на свой счет, так как фонды переживают за каждую копейку.

— Среди тех, кто просит помощи, встречаются мошенники?

— Конечно. Мы помогаем людям, у которых не только определенный диагноз, но и тяжелое материальное положение. Пакет документов, которые мы запрашиваем, достаточно объемный. Однако, даже несмотря на эту кипу бумаг, при нынешнем уровне коррупции нельзя рассчитывать на справки из собеса и соцопеки. Плюс серые зарплаты, недвижимость, оформленная на родственников. Сейчас есть все больше людей в регионах, которым мы уже помогли или с которыми мы сотрудничали, — мы просим их поехать проверить, все ли так, как заявляет потенциальный благополучатель.

У нас в стране смехотворные пособия по уходу за ребенком-инвалидом. Курсы лечения нужно проходить как минимум раз в полгода, и стоит это, как правило, не меньше 50 тысяч рублей плюс проезд, проживание, питание. Если в какой-нибудь Курганской области папа зарабатывает 35 тысяч рублей, и это неплохая зарплата, но в семье еще один ребенок, то не нужно быть великим математиком, чтобы понять — этим людям денег не хватает.

— Вам обидно, когда вы не слышите «спасибо»?

— Я на этом не зацикливаюсь. Для нас обратная связь важна потому, что мы должны создавать базу хороших клиник. Часто, кстати, нас просят именно об информационной помощи: в области ДЦП очень много шарлатанов. Если лечение проходит за границей, а метод не очень известен в России, мы просим делать видео с ребенком до и после.

— Как выбрать, кому помогать? Кому нужнее?

— Если человек видит, что есть крайне срочная операция, а есть курс лечения для ребенка с ДЦП, и этот курс можно пройти и через несколько месяцев, человек чаще всего отдаст деньги на первый случай. Не все понимают, что ребенок с ДЦП без лечения каждый день отстает в развитии от своих сверстников. Такие дети могут прожить и десять лет, и больше, но проживут в мучениях. На наших подопечных тяжело собирать: они не выздоравливают. Иногда результат лечения видят только родители. У ребенка, например, стал более осмысленный взгляд. Кому ты этим похвастаешься? Человеку, который дал тебе на это лечение 100 тысяч? Но я точно знаю, что всем детям становится лучше. Когда я пытаюсь мотивировать людей, я им говорю, что ребенка нельзя вылечить, но можно сделать его жизнь легче, и это стоит ваших денег. Если ребенок лежал, он может сесть, и он уже будет видеть мир вертикально.

— Собирая деньги на ребенка, вы часто драматизируете ситуацию?

— При встрече с благотворителем я просто объясняю ситуацию: «Вот представьте, что вы сели, поджав ноги, и сидите так 24 часа. Или лежите. Вам будет комфортно? А ребенок без инвалидной коляски с фиксирующими ремнями именно так и живет».

— Какие мотивы встречаются у благотворителей?

— Мотивы на самом деле не столь важны. Даже если кто-то таким образом замаливает свои криминальные грехи, для меня это деньги, которые идут на здоровье ребенка. И мне все равно, откуда пришли средства: в какой-то момент они перестают пахнуть.

Читать статью полностью на openspace.ru